https://wodolei.ru/catalog/dushevie_ugly/Cezares/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

«... и здесь, вроде, всё тип-топ...»
— Больной попросился по малой нужде, — доложил дежуривший санитар. — К системе мочеиспускания подсоединена «труба Рига».
— Ну, что ж, неплохо, неплохо, Антон Павлович. Будете уходить, вынесите утку.
— Есть! — ни сколько не смущаясь, ответил мичман Тонких.
Ах! Как ему нравилось его вторая специальность... Как нравилась!
Он так самозабвенно относился к своим обязанностям санитара и первого ассистента врача... О специальности первой — химика-дозиметриста — вспоминал всё реже и реже. Как это всё-таки благородно — спасать людей от болезней и боли! Очень благородно... Вот и его «ноу-хау» — «труба Рига» — уже растиражирована среди десятков экипажей. Мелочь, невзрачная «рацуха»... А сколько удобств! К медицинскому судну, на его выступающую для малых нужд часть, крепится резиновый шланг от стиральной машины «Рига». Судно стоит под кроватью, а раструб шланга одевается на фаллос... Вот и вся недолга! Корабельные врачи с почтением здоровались с Антон Палычем. А славу Антон Павлович любил. Любил! И ещё он любил деньги. Кто же этого не любит? — возразите вы. И правильно. Но именно эти два предмета — слава и деньги — натолкнули его на мысль стать зубным техником. И лелеял, лелеял мечту Антон Павлович. Втайне носил её у самого сердца.
Больной заёрзал и еле слышно прошептал:
— Жжёт... Жжёт...
Доктор секунду потратил на показания приборов. Стрелки не двигались, отмечая стабильность работы сердца.
— Где, где жжёт? — спросил доктор.
— Там...
Доктор понял, что жжёт орган, к которому было подсоединено судно. Он резко отдёрнул простынь и снял раструб. Мужское хозяйство Кивко было пунцово-красным. Опытный глаз старшего лейтенанта безошибочно поставил диагноз: химический ожог.
— Палыч, ты чем дезинфицировал свою трубу?
— Хлоркой, — нисколько не колеблясь, ответил Тонких.
— Хло-орр-кой??! ...Ну, ты-ы, Палыч... электрофорез тебе в анус! Хлоркой?!.. Бери банку, налей тёплой воды, будешь делать подмывание... ну-у, Палыч... хлоркой?!..
Мичман Тонких извинительно и тихо юркнул в дверь и растворился в отсеке.
«Годзила химическая!.. — слал ему в след упрёки доктор. — Хлоркой... видите ли... будешь теперь мудомоем. Хм, хлоркой... — он ещё раз внимательно осмотрел „хозяйство“. — Ну, распухнет... Пощиплет, не без этого... Хлоркой?!.. Э! Э-э, парень! Ты чего?!»
Доктор краем глаза обратил внимание на стрелки прибора, они начали сползать к нулю. Он ткнул кнопку электрокардиографа и быстро стал готовить шприц. Из умного ящика поползла лента, как из кассового аппарата в магазине. Сколько чего стоит? Жизнь Кивко падала в цене. Разброс амплитуд кардиограммы пытался вытянуться в прямую.
«Парень, парень!.. не шали. Сейчас я, сейчас, — доктор набирал раствор из пузырька, — сейчас я, быстро...»
За дверью бесцеремонно и громко по трансляции разнёсся голос Ротару: «Чорвону руту нэ шукай вэчорамы...» Но доктору было не до Софии. Он щёлкал по кончику шприца, выпуская воздух до тонкого фонтанчика.
И — о! чудо! Стрелки поползли вправо! Амплитуда кардиограммы росла! Но доктор всё равно укол сделал. Не больно и быстро.
Кивко лежал в забытьи. Вдев в уши стетоскоп, старший лейтенант начал прослушивание. Сердце больного с каждой секундой прибавляло обороты. Доктор прощупал пульс. «Как у спортсмена-стайера... Интересно! Что с организмом?»
— Кивко, ты как?
Тот открыл глаза, улыбнулся и прошептал:
— Щиплет...
— Потерпи... это мы поправим.
Ротару закончила петь. Корабельная трансляция «передавала» последние известия, но их отключили из рубки РТС.
Дверь в амбулаторию распахнулась, и доктор увидел трёхлитровую банку с водой на вытянутой волосатой руке.
— Валерий Яковлевич, меня начхим вызывает. У нас «катюша сдохла»...
— Мы же в надводном, что ей сдыхать?! — возмутился доктор.
— Не знаю... Пойду разбираться.
Дверь вежливо прикрылась. «...Левиафан иорданский... одни заботы от тебя, — подумал доктор, проверяя пальцем воду. — Хлоркой... оно — дезинфицирует...»
Он достал большой ватный тампон и окунул его в воду.
— Давайте, я сам... — сипло заговорил матрос.
— Ты лежи... и не дёргайся, — доктор приступил к обмыванию. — «Сам он»... Датчики на тебе, понял?!
— Понял, — ответил Кивко. — А руки, зачем привязали так?
— Сказал же — датчики... Ну, как? Так лучше?
— Уже не щиплет.
— Вот и ладушки. Пусть так полежит, как подгузничек. Он оставил влажный тампон на «хозяйстве» и прикрыл пострадавшего простыней.
— Товарищ старший лейтенант, что теперь со мной будет?
— С тобой? А ничего не будет. Дыши, главное, ровно. До приказа сколько осталось? Меньше месяца. Домой поедешь... Привет передашь своей нэзалэжний Украини!
— Да я же с Урала...
— Ну, тогда сибирякам привет!
Доктор внимательно рассматривал кардиограмму. «Мистика какая-то... На фибрилляцию не похоже. Прошло больше суток, да и стимуляторы я прокалываю. Вот эта и эта — вершинки... а дальше — плавный скачок!.. Интересно!.. может, это он так на песню реагировал? На его же мови. Да-а! Но абсанс ещё возможен... клиническая смерть — это не хлорка в шланге... — рассуждал сам с собою доктор. — Аута можно ждать в любое время... Эх, анализы б сейчас...»
Завтракали в экипаже на свежем воздухе. Лодка шла в надводном положении, и система вентиляции работала из атмосферы — по разомкнутому циклу.
Не успел доктор приступить к «квадратной яичнице» — омлету из яичного порошка — как недовольный старпомовский голос спросил:
— Глушенков, как состояние Кивко? Получено радио — работаем ещё двое суток.
Доктор отложил вилку и начал обстоятельно докладывать о состоянии матроса. Но через две минуты взбешённый старпом уже разделывал его под орех:
— Эскулап Асклепий, ещё и старший лейтенант! Я его о состоянии матроса спрашиваю, а он мне тут про отсосы-абсансы рассказывает! В зад свой эти фибриляции заткни! Понял? Фибрилляции-бляции! Ты мне гарантии дай, что я труп в базу не притащу через двое суток... Гипоксемия твердолобая!!
Доктор выдержал паузу и вполне спокойно ответил:
— Гарантии может дать только господь Бог. А в штаб доложите, что больной находится под постоянным наблюдением врача. Состояние больного — удовлетворительное, но стабильное...
— Ты мне тут Бога не впутывай! На небесах он, к авиации ближе... Гарантируешь, значит?
Доктор не ответил — ни да, ни нет, а спокойно стал нарезать «квадрат» ножом.
— В море выходим — чаще Новый год бывает... А офицеры у нас заведования свои подготовить не могут, должно... — басил рассерженно старпом. — Начальник химической службы, как святой Евлампий, вокруг своей К-3 порхает! Дел — невзакавыку! Доктор идиоматику втюхивает... Ну-у, придём в базу... Я вам устрою праздник папуасов! — он зло отхлебнул чай и опять обратился к доктору. — Глушенков, а когда же Вы, наконец, свой склеп в порядок приведёте? Благодаря Вам за задачу трояк влепили...
— Нет же белой краски у боцмана, товарищ капитан второго ранга! — спокойно, но с толикой иронии ответил доктор.
— У боцмана её, может, и никогда не будет, так как её и в тылу нет... Но вы же офицер? Или кто? Вот и купите. Деньги-то вам пока платят? Я не знаю, как там Кивко, но ведь в Вашей амбулатории — глист повесится!
Сидевший рядом со старпомом замполит как-то с ужасом посмотрел на свой недоеденный омлет. Ну, не везёт замполиту с приёмом пищи. Брезглив, однако!
— В общем, так, старший лейтенант медицинской службы. По приходу в базу сход я Вам запрещаю! Пока не приведёте свой «склеп» амбулаторию... в надлежащий вид. Вы поняли?!
— Есть, — коротко ответил доктор, выразительно и красиво помешивая чай в стакане нержавеющей ложечкой.
На этом раздача слонов и вопли в эфире были закончены. Завтрак проходил в дружественной и доброжелательной обстановке. На «свежем воздухе».
Через два часа лодка дала дифферент на нос и ушла на глубину.
Состояние матроса Кивко было нормальным. Он даже самостоятельно, но под наблюдением врача, дошёл до гальюна, так как справлять свои нужды в амбулатории напрочь отказался.
Глушенков доложил командиру, что кризис миновал, но радоваться было ещё рано. По приходу в базу моряка необходимо было положить в стационар для взятия и исследования анализов. Командир пообещал вызвать «карету» скорой госпитальной помощи на подходе.
Замполита больше интересовал вопрос «национального воскрешения на ниве языка и песен», вскользь оброненный доктором. «Это же целая тема доклада в на ладан дышащий политотдел, — строил планы замполит. — Жива, жива коммунистическая идея! И рано нас списывать на воспитательную работу... Рано, демократы, рано! — замполит сидел в своей каюте и прокручивал на магнитофоне все имеющиеся кассеты. — Ни одной песни на украинском... Ни одной! Хоть тресни! И у экипажных меломанов их тоже нет. Металлисты свободной демократии, — зло думал зам. — Распустились! Запад вам в уши-то насвистит! Ох, насвистит! — и тут его осенило. — Рядчик! Рядчик Станислав Сергеевич! Командир первого дивизиона, „золотой голос“ экипажа. Ему по жизни надо бы в Ла-Скала петь, а жить в Венеции, а он — катушка магнитофонная — в подводники подался. Попа в масле, член в тавоте — но зато в подводном флоте! — мысленно прихлопывал и притопывал замполит. — Он и споёт! И не хуже „чёрных дыр“ эстрады споёт! Хоть на украинском, хоть на итальянском...»
Обуреваемый идеей «вокалолечения с этническим флёром», замполит пошёл к доктору.
Старший лейтенант все выслушал молча и не возражал. «Устраивай, устраивай концерт, — с усмешкой думал врач. — Вам, дуремарам, больше и заняться нечем... По специальности вы — скоморохи, а по должности — руки-ноги-разводители. Эх, на ваше бы место — психологов, если по уму... Но где ум-то — в нашей расейской чехарде. Не-ту-ти!»
К вечеру всё было готово. Культурная программа состояла из двух частей: в первой части — художественная самодеятельность экипажа, во второй — просмотр художественного фильма.
Номера художественной самодеятельности были даны на откуп командирам боевых частей. Те, в свою очередь, были предупреждены об их украинской направленности.
Перед началом концерта Кивко опять облепили датчиками, заботливо привязав руки к трубам кровати.
И... началось!
Выступления «отсечнорощенных» артистов передавали по трансляции на все отсеки.
Но ожидаемого эффекта замполит так и не получил. Знающих украинские песни в экипаже не нашлось, а пять человек, владеющие языком, оказались «непрофпригодными» даже для самодеятельного почина.
«Золотой пилюлей» для замполита, конечно же, стало выступление комдива раз Рядчика. Но и тут пресловутая национальная идея дала трещину.
Карие очи, чорные брови,
Вы тэмны, як ничка,
Ясны, як дэнь ...
...и слушатели затихли... Околдованные голосом, песенностью стиха и ещё Бог весть чем... когда слушаешь истинное дарование.
Усталые, не выспавшиеся, пребывающие постоянно на краю транса ответственности, подводники чувствовали, как разворачивало и вытряхивало их души. Как там, в их закоулках, воссиял и разливался упоительный свет, свет мастера-искусника...
Ой, очи, очи! Очи — дэвочи!
Гдэ вы навчилысь зводыть людэй?! ...
... струилась песня.
Когда певец умолк, ещё минуту стояла тишина, а потом всё взорвалось от оваций.
Моряки в отсеках неистово и искренне аплодировали, стоящие на вахте в других отсеках кричали «Бис!» и «Браво!» и просили петь ещё.
«Каштан» разрывало от восторгов.
— Стас Сергеевич, давайте «Тоску»... — отдалялось эхом с пульта ГЭУ. — Каварадосси! Каварадосси! — скандировали по «каштану».
Командир первого дивизиона улыбнулся и бросил взгляд на слушателей в отсеке.
— Стас, пой — Каварадосси! Но, смотри, не «спорть» песню... — подначил начальник химслужбы капитан третьего ранга Чупахин.
Замполит попросил спеть ещё что-нибудь на украинском. Рядчик был в замешательстве, но подумав, сделал шаг вперёд, объявил сам себя.
— Итальянский композитор Пуччини, ария из оперы «Тоска», партия Каварадосси... Пою на итальянском... Предупредите пульт ГЭУ, а то они A3 свалят...
В отсеке понимающе засмеялись.
После сложной оперной партии командир первого дивизиона спел ещё трижды — по заявкам.
Заключительная часть «первой части» была премирующей. «Золотой голос» получил большой пирог, на который замполит выделил две банки домашнего варенья. Отрезав от пирога небольшой кусок, капитан третьего ранга обратился к восторженным сослуживцам:
— Всё остальное — вам, от благодарных артистов!
Овации не умолкали. У наиболее уставших и задёрганных пропали печальные морщинки.
— Сергеич, нас приглашают за кулисы... — таинственно поведал Цомая.
И офицеры удалились в первый отсек.
Дверь каюты доктора была гостеприимно открыта. Сам он сидел на краю койки и что-то писал на линованном листе.
— Как там наш поражённый? — задал вопрос Рядчик, заходя в каюту. — Валера, передашь ему кусок пирога — от «Тоски».
— Оклёмывается, Станислав Сергеевич, вот пишу сопроводиловку в госпиталь. Парню срочно нужно делать анализы, качественные, а у меня для этого — как у церковной крысы, ни черта! Нищаем, нищаем...
— А это — от меня, — нарисовался за спиной Рядчика долговязый Цомая. — Передашь бойцу «гранату», — он положил пунцовый крупный гранат рядом с куском пирога. — У них на Украине — такие не растут...
— А он и не с Украины, а с Урала...
— Ну, док, извини, пельменей у меня нет! — развел руками Цомая.
— Ладненько... Володя, закрывай дверь. У меня тут эликсиры есть — для больных и избранных...
— Так это ж мы — избранно-больные! И как ты, док, всё знаешь?! — удивился Цомая.
— Перечисляю — на мяте, на родиоле розовой, на меду и с перчиком... Есть ещё чистый, но не медицинский — галоша галошей...
— Ну-у, «галоша» у нас самих водится, — хохотнул Рядчик. — Борисыч, с чего начнём?
— Я бы мятного выпил, мне через двадцать минут на вахту, а в центральном нюхачей — сами знаете...
Доктор достал три мерных стаканчика.
— Лично я пью на родиоле. Возбуждает! А мне ещё сутки не спать, — сказал доктор. — Ваш выбор, Станислав Сергеич?
— А-а! Давай — с перчиком... Я сейчас пойду в люлю — кимарну, если удастся.
1 2 3


А-П

П-Я