Недорогой магазин Wodolei 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Двадцать шестого июня был выходной. И именно в этот день Гарднер споткнулся, хотя то, что произошло, к несчастью, не очень соответствовало привычному значению слова споткнулся. Это ничем не походило на ситуацию, когда спотыкаешься ногой о камень на прогулке. Это было настоящее падение, напоминающее долгий полет с лестницы. С лестницы? Да он почти что скатился с лица земли!
Падение началось в его гостиничном номере. Закончиться ему было суждено на пляже в Аркадии, штат Нью-Хэмпшир, спустя восемь дней.
Бобби хотелось продолжать раскопки (хотя она не могла не видеть, что вокруг творятся странные вещи – взять, например, катаракту ее бигля). Гард, проснувшись утром двадцать шестого июня, больше всего на свете хотел выпить.
Он знал, что на свете нет термина «чуть-чуть алкоголик». Ты либо закладываешь за галстук, либо нет. В последнее время он не выпивал, и это было хорошо, но иногда с ним случались долгие периоды запоя. Бывало, целые месяцы. Однажды, в один из таких периодов, он попал на студенческий митинг и, прорвавшись на трибуну, сообщил ошеломленной аудитории:
– Привет, меня зовут Джим, и я алкоголик.
Но когда запой бывал преодолен, то Джим уже не чувствовал себя алкоголиком. Он мог выпить – но ни в коем случае не напиться. Только один коктейль в день, и тот не ранее пяти часов вечера.
Но потом наступало утро, подобное сегодняшнему, когда с самого момента пробуждения он мечтал выпить все спиртное в мире. Это напоминало настоящую жажду, явление физического порядка. Хорошо, если это случалось в месте подобном Бостону, потому что здесь легко было найти себе компанию. Ничего, через три-четыре дня все пройдет.
Как обычно.
Он подождет. Он пересидит это время в своей комнате, будет смотреть бесконечные мультфильмы по кабельному телевидению, а потом обсуждать их с прислугой. Прошло восемь лет с тех пор, как он покинул службу в Мэнском университете и стал Свободным Художником, и с тех пор бартер в его жизни приобрел гораздо большее значение, чем деньги.
Он сочинял поэмы за еду; однажды ему привезли три мешка отличной картошки за сонет, посвященный именинам жены фермера. Они с Бобби умирали от смеха, читая этот сонет. Прочитанный вслух, он был не хуже пушкинского «Письма Татьяны».
В другой раз маленькое издательство в Западном Миноте согласилось опубликовать сборник его стихов (это случилось в 1983 году – он хорошо запомнил дату, потому что это был его последний напечатанный сборник), и в качестве задатка ему прислали полвагона дров.
Гарднер принял их.
– Ты не должен был соглашаться меньше чем за три вагона, – говорила ему той ночью Бобби, когда они сидели у камина, каждый с сигаретой в руке, а на улице завывал ветер. – Ведь это хорошие стихи. По крайней мере, большинство из них.
– Знаю, – ответил Гарднер. – Но если бы не эти дрова, я бы замерз. Полвагона позволят мне как-нибудь дотянуть до весны. – Он подмигнул ей. – Кроме того, издатель – уроженец Коннектикута. Это вполне в стиле тамошних жителей.
Она раздраженно топнула ногой.
– Ты шутишь?
– Нисколько.
Она рассмеялась, и он звучно поцеловал ее, а позже затащил в постель, и они всю ночь проспали в обнимку. Он вспомнил, как вдруг проснулся тогда и, прислушиваясь к завываниям ветра и сжимая ее в объятиях, подумал: как хорошо было бы, если бы так продолжалось вечно! Но этому не суждено было случиться. В системе мироздания не наблюдалось ничего вечного, да и само слово «вечность» было глупым и надуманным.
Наутро Бобби, как это частенько случалось, предложила ему деньги, и Гарднера, как всегда, это разозлило. Он был вынужден брать их у нее, хотя на душе у него при этом скребли все кошки мира.
– Знаешь, как называются те, кто берет деньги после проведенной в одной постели ночи? – спросил он.
Она замерла.
– Ты что, считаешь меня шлюхой?
– А себя, очевидно, твоим сутенером, – улыбнулся он.
– Ты намерен завтракать, Гард, или портить мне нервы?
– А как насчет того, чтобы совместить это?
– Нет, – отрезала она, и Гард увидел, что она не на шутку рассержена. Я ведь только шучу, как она не понимает? – думал он, – ведь она всегда отлично понимала, когда я шучу. Хотя, конечно, она ведь не знала сейчас, что он шутит; да и шутил ли он? Он действительно хотел побольнее уколоть ее за то, что она унижает его своей готовностью помогать ему. Он сам имеет право выбирать, как ему жить, и никто не должен вмешиваться в это.
Конечно, он не хотел, чтобы Бобби уезжала. С ней было хорошо в постели, но это не являлось главным. Главным являлось то, что Бобби была хорошим другом. С друзьями легко разбежаться, гораздо труднее их находить.
Бежишь от друзей? Или прогоняешь их от себя? Зачем, Гард?
– Я хочу завтракать, – отступил он, – и прошу прощения за мои слова.
– Все в порядке, – ответила она, отвернувшись так быстро, что он не успел увидеть ее лица. Но ее голос при этом дрожал, как будто она едва сдерживала поток слез. – Больше я никогда не буду предлагать денег гордым янки.
Что ж, он и сам не хотел бы брать у нее деньги. Никогда.
Другое дело «Поэтический марафон по Новой Англии».
Там ему платили деньги. Три сотни вперед и три сотни по окончании турне. Хотя дело было, конечно, не только в плате. Еще ему выдали ЧЕК.
Наличные деньги позволяли вовсю сорить ими, пользуясь каждой возможностью. Заказывать еду в номер, стричься у гостиничного парикмахера, если таковой имелся, покупать новые туфли взамен растоптанных, смотреть бесконечные видеофильмы… Но ЧЕК – он значил нечто большее. Он вселял УВЕРЕННОСТЬ.
Бобби Андерсон пыталась выкопать странный предмет из земли.
Джим Гарднер с «Марафоном» путешествовал по Новой Англии.
Занятия разные, результат один и тот же.
Сидя в баре с Роном Каммингсом, своим менеджером, и попивая виски, Джим думал, мог ли бы он преодолеть в себе это огромное желание напиться.
Рон Каммингс был хорошим, серьезным поэтом, которому повезло: деньги сыпались на него отовсюду. «Я богат, как Медичи», – любил говаривать он. Его семья почти девятьсот лет занималась текстильной промышленностью, и сейчас владела большей частью текстильных предприятий Нью-Хэмпшира.
Родственники считали Рона сумасшедшим, но именно потому что Рон был вторым сыном в семье, а первый сын не был сумасшедшим (то есть интересовался текстильной промышленностью), они позволяли Рону заниматься тем, чем он хочет. Он писал стихи, читал их, почти постоянно бывал пьян. Это был моложавый мужчина с лицом телегероя.
Гарднер никогда не видел, чтобы Рон что-нибудь ел, кроме соленых орешков и рыбных крекеров. Еще одной особенностью Рона было то, что его совершенно не тревожили проблемы собственного пьянства.
Выпив по нескольку порций виски, Рон и Джим вышли на улицу с намерением найти кэб.
По небу, приближаясь к ним, ползла черная туча. Сейчас она подхватит меня и унесет с собой, подумал Гарднер.
Хотя, конечно, не в страну Оз.
Невдалеке показался кэб. Они подозвали его. Водитель поинтересовался, куда они хотят ехать.
– В страну Оз, – прошептал Гарднер.
Рон хихикнул:
– Он имеет в виду какое-нибудь местечко, где можно выпить и потанцевать. Что бы вы нам посоветовали?
– Что-нибудь придумаем, – ухмыльнулся водитель.
Гарднер ухватился рукой за плечо Рона и воскликнул:
– Буря, скоро грянет буря!
– Ничего, я скоро догоню тебя по количеству выпитого, – усмехнулся Рон.
Проснувшись на следующее утро, Гарднер обнаружил себя лежащим в ванне, наполненной холодной водой. На нем был его лучший костюм. Некоторое время он с недоумением рассматривал свои побелевшие пальцы. Они напоминали рыбьи плавники. Вероятно, он киснет в ванне уже давно, решил он. Вряд ли, когда он набирал воду, он сразу предпочел холодную. Но вспомнить, как это происходило на самом деле, он не смог.
В шкафчике ему удалось разыскать полупустую бутылку бурбона, источавшую пленительный аромат. Не стоило бы этого делать, – промелькнуло у него в голове, а губы уже тянулись к горлышку бутылки. Он выпил. Потом отпил еще глоток.
Когда он вновь пришел в себя, то обнаружил, что стоит в спальне с трубкой в руке. Куда это он хотел звонить? Ах, да! Каммингсу.
Голос приятеля был не лучше его собственного.
– Ну, и что же мы с тобой натворили? – хрипло спросил Гарднер.
– Натворили? – повторил за ним Каммингс, и в трубке воцарилась тишина. Думает, – решил Гарднер. Подождав, он хотел было окликнуть приятеля, но тут Рон наконец отозвался:
– Ничего не натворили.
Гарднер немного расслабился.
– Мы натворили черт – знает – что с моей головой, – прибавил Рон. – Бо-о-же, как она болит!
– Ты уверен, что ничего? Совсем ничего?
Он думал о Норе.
Застрелил свою жену, да? – внезапно возникла мысль в его голове.
– Ну-у-у… – протянул Каммингс и вдруг замолчал.
Гарднер стиснул трубку в кулаке.
– Ну что?
Свет в комнате внезапно показался ему слишком ярким, как солнце вчера днем на пляже.
Ты что-то сделал. Ты сделал какую-то глупость. Что-то безумное. Что-то ужасное. Когда ты научишься себя контролировать? Да и научишься ли?
– Так что же случилось? – еще раз спросил он Рона. – Что я натворил?
– Ты поспорил с какими-то ребятами в прелестном местечке под названием «Каменная Земля», – сказал Каммингс и издал легкий смешок. – О! Боже, как трудно смеяться, когда раскалывается голова! Ты помнишь эту забегаловку и этих ребят, Джеймс, мой мальчик?
Джим ответил, что не помнит. Зато он помнил какое-то другое место под названием «Братья Смит». Дело близилось к закату, это было… когда же? в восемь тридцать? в без четверти девять? – через пять часов после того, как они с Ронни начали вчера пить. Он помнил раскаты грома, помнил начало грозы – и все. Провал.
– Ты так яростно с ними спорил, с этими ребятами…
– О Чернобыле? – перебил его Джим.
– Так ты помнишь!
– Если бы я мог все вспомнить сам, я бы не стал тебя расспрашивать.
– Гард, с тобой все в порядке? – встревожился Рон. – Твой голос звучит как-то не так.
Да? Ты прав, Рон, меня закрутил циклон. Он продолжает играть мною, и никто не знает, когда же наступит конец.
– Все в порядке.
– Отлично. Один человек очень рад это услышать.
– Ты, что ли?
– А кто же? Да, так ты спорил с ними о Чернобыле и кричал, что тебе жаль этих ребят, потому что они за пять лет все умрут от лейкемии. Ты кричал, что атомную электростанцию в Арканзасе давно нужно стереть с лица земли. Мне насилу удалось усадить тебя в кэб. Я довел тебя до дверей твоего номера и оставил на всякий случай в шкафу бутылку. Ты уверял, что с тобой полный порядок. Ты намеревался принять ванну и потом позвонить какому-то парню по имени Бобби.
– Это не парень, а девушка, – растерянно поправил его Гарднер. Он потер рукой шею и задумался.
– Все в порядке?
– Вполне. Не о чем беспокоиться.
Он положил трубку, и тут его пронзила странная, нелогичная, почти абсурдная мысль: Бобби попала в беду.
Он медленно подошел к стулу и сел на него верхом. Идиот! Он рассуждает о Чернобыле! Почему на земле столько идиотов?
Беги отсюда, Гард, – промелькнуло у него в голове. – Черт с ним, с марафоном! Черт с Лучшей Подругой Поэзии шлюхой Мак-Кадл! Беги отсюда сейчас же, пока не случилось ничего непоправимого. Потому что, если ты останешься здесь, что-нибудь ужасное обязательно случится. Здесь везде кровь, даже на луне.
Нет! Пусть он будет проклят, если убежит отсюда и вернется в Мэн с этой болтающейся между ногами штукой. Только не он!
И потом, здесь эта шлюха.
Ее зовут Патриция Мак-Кадл, и Гард никогда еще в своей жизни не встречал шлюху такого высокого класса.
У нее был контракт, основу которого составлял тезис: нет игры – нет денег.
– Боже! – прошептал Гарднер и закрыл глаза руками. Он попытался прогнать головную боль, отлично зная, что существует только одно лекарство, но это лекарство одновременно является и отравой.
Он знал также, что все это очень плохо. Что его опять закручивает циклон.
Джим Гарднер входил в состояние свободного падения.
Патриция Мак-Кадл была звездой их поэтического марафона. Ее ноги были длинными, но излишне мускулистыми, нос – аристократическим, но несколько длинноватым, чтобы считаться привлекательным. Однажды Гард мысленно попытался поцеловать ее и ужаснулся: она могла бы проткнуть ему носом щеку. Ее лицо было удлиненной формы, с короткими ресничками над серыми, как дождливое небо, глазами. Любимые духи – «Мэйфлауэр».
В программу поэтического марафона она была включена в 1988 году, когда один из шести поэтов, намеревавшихся принять участие в поездке, повесился на галстуке в собственном сортире.
У Патриции было двенадцать публикаций, и ее стихи нравились публике. В марафоне она увидела отличный способ рекламирования себя и вскоре сумела возглавить это предприятие.
Она перепробовала в качестве участников марафона многих поэтов и менее чем за тридцать шесть часов до его начала пригласила наконец Джима Гарднера.
– Ты все еще пьешь, Джимми? – спросила она его при встрече. Джимми – он ненавидел, когда его так называли. Большинство людей звали его Джим. Джим – это было нормально. И редко кто называл его Гард – кроме него самого… и Бобби Андерсон.
– Пью помаленьку, – ответил он. – Но не очень много.
– В это нелегко поверить, – холодно возразила она.
– Ты всегда была недоверчивой, Патти, – заметил он, зная, что она не любит, когда ее так называют, еще больше, чем он имя Джимми. Ее пуританская кровь восставала против подобной фамильярности.
– Ты спросила просто из любопытства, или же у тебя есть какое-нибудь предложение?
Конечно, он знал, и она знала, что он знал, что они могут прийти к соглашению, но соглашение это вылилось в несколько странную форму.
Это был не брачный контракт, но нечто в этом роде. Джим хотел приобрести к зиме неновую, но хорошо работающую печку, Патриция Мак-Кадл хотела приобрести себе поэта. Боясь, что он нарушит их устное соглашение, в тот же день она прикатила к нему из Дерри с контрактом, отпечатанным в трех экземплярах, и нотариусом. Гард был несколько удивлен, что она не притащила с собой и второго нотариуса на случай, если первый, к примеру, подвернет ногу.
1 2 3 4 5 6 7


А-П

П-Я