https://wodolei.ru/catalog/vanni/Roca/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он неустрашим и ужасен. Я его боялся». Это вполне удовлетворяет моё любопытство.
— Гитлер, — ответил Винифред, уже не скрывая насмешку, — видел его в более человеческой форме. С тех пор он… прогрессировал.
«Сегодня, — думал Дрейк, когда раскаты грома становились все громче и безумнее, — я увижу его, или одного из них. Наверное, я мог бы выбрать самоубийство получше?» Вопрос был бессмысленным; Юнг с его законом противоположностей был во всем прав. Это знал даже Фрейд: любой садист в конце концов становится мазохистом.
Повинуясь порыву, Дрейк поднялся и взял с ночного столика эпохи Тюдоров блокнот и ручку. При свете молний за окном он начал быстро писать:
Чего я боюсь? Разве я не копил силы и не готовился к этому рандеву с раннего детства, когда в полтора года запустил в маму бутылочкой?
И потом, оно в кровном со мной родстве. Мы оба живём на крови, разве нет? Пусть даже я нахожусь в более выгодном положении, поскольку беру не саму кровь, а кровавые деньги?
Всякий раз, когда оно меня находит, происходит сдвиг измерений. Принн был прав, когда в «De Vermis Mysteriis» писал, что они живут в ином пространстве-времени. Именно это имел в виду Альхазред, когда писал: «Их рука сжимает твоё горло, но ты их не видишь. Они появляются неожиданно и остаются невидимыми, перемещаясь не в тех пространствах, которые мы знаем, а между ними».
— Вытащите меня, — стонет Голландец. — Я наполовину спятил. Они не дадут мне встать. Они покрасили мои туфли. Дайте мне что-нибудь! Меня тошнит!
Я вижу Кадата и два магнитных полюса. Я должен объединить силы, съев эту сущность.
Какой «я» реален? Неужели в мою душу так легко проникнуть, потому что у меня осталось так мало души? Не это ли пытался рассказать мне Юнг о власти?
Я вижу больницу в Ньюарке и Голландца. Я вижу белый свет, а потом черноту, которая не пульсирует и не движется. Я вижу, как Джордж пытается ехать на «роллс-ройсе» среди этой проклятой грозы. Я вижу, что белизна белого — это чернота.
— Кто-нибудь, — умоляет Голландец, — прошу, снимите с меня туфли. Нет, на них наручники. Так велит Барон.
Я вижу Вейсгаупта и Железный Ботинок. Не удивительно, что только пятеро выдерживают тяжкое испытание, чтобы взойти на вершину пирамиды. Барон Ротшильд не даст Родсу выйти сухим из воды. Да и что вообще такое пространство или время? Что есть душа, которую мы якобы судим? Кто реален: мальчик Артур Флегенхеймер, искавший свою мать, гангстер Голландец Шульц, убивавший и грабивший с хладнокровием Медичи или Моргана, или сумасшедший поэт, родившийся на ньюаркской больничной койке, где другие умирают?
А Елизавета была сукой. Они пели балладу «Голден ванити» про капитана Роли, но против меня никто не произнёс ни слова. При этом у него были льготы. «Театр Глобус», новая драма Вилла Шекспира, на той же улице, где они для забавы мучали медведя Сакерсона.
Боже, они вскрыли разлом Сан-Андреас, лишь бы сокрыть самые важные документы о Нортоне. Тротуары зияют, словно уста, Джон Бэрримор выпадает из постели, Уильям Шекспир в его сознании, моем сознании, сознании сэра Френсиса. Родерик Ашер. Звёздная мудрость, как они это называют.
— Обочина была в опасности, — пытался объяснить Голландец, — и медведи были в опасности, и я это прекратил. Прошу вас, переведите меня в ту комнату. Пожалуйста, удерживайте его под контролем.
Я слышу! Те самые звуки, о которых писали По и Лавкрафт: текели-ли, текели-ли! Должно быть, оно уже близко.
Я вовсе не хотел бросать в тебя бутылку, мама. Мне просто нужно было твоё внимание. Мне нужно было внимание.
— О'кей, — вздохнул Голландец. — О'кей, вот я весь, целиком. Ничего другого не могу. Ищи, мама, ищи её. Ты не сможешь Его победить. Полиция. Мама. Хелен. Мама. Пожалуйста, вытащите меня.
Я вижу его и оно видит меня. В темноте. Есть вещи хуже смерти: вивисекция духа. Я должен бежать. Почему я здесь сижу? 23 сваливай. Внутри пятиугольника холод межзвёздного пространства. Они пришли со звёзд и принесли с собой собственные образы. Мама. Прости.
— Давайте, откройте мыльные билеты, — в отчаянии говорит Голландец. — Трубочисты. Возьмитесь за меч.
Похоже на бесконечную трубу. Все вверх и вверх, все глубже и глубже во тьму, и красный всевидящий глаз.
— Пожалуйста, помогите мне встать. Порция свежей бобовой похлёбки. Я заплачу. Пусть они оставят меня в покое.
Я хочу слиться с ним. Я хочу стать им. У меня больше нет собственной воли. Я принимаю тебя, блудная старуха Смерть, как мою законную супругу. Я безумен. Я полубезумен. Мама. Бутылочка. Линда, затягивает, засасывает.
Слияние.
В трех милях по берегу от особняка Дрейка жила девятилетняя девочка по имени Патти Коэн, которая сошла с ума в тот предрассветный час 25 апреля. Сначала её родители подумали, что она приняла ЛСД, который, как стало известно, просочился в местную среднюю школу, и, страшно расстроившись, напичкали её никотиновой кислотой и лошадиными дозами витамина С, пока она бегала по дому, то смеясь, то строя им гримасы, и кричала, что «он лежит в собственной моче», «он все ещё жив внутри него» и «Родерик Ашер». К утру родители поняли, что дело не просто в ЛСД, и начались печальные месяцы, когда её возили по клиникам и частным психиатрам, и опять по клиникам, и снова по частным психиатрам. Наконец, как раз перед Ханукой в декабре, они отвезли её к импозантному психиатру на Парк-авеню, в приёмной которого у девочки случился самый настоящий эпилептический припадок. Глядя на статую, стоявшую на приставном столике возле дивана, она визжала: «Не давайте ему меня съесть! Не давайте ему меня съесть!» С того дня, когда она увидела эту миниатюрную копию гигантской статуи Тлалока из Мехико, началось её выздоровление.
А через три часа после смерти Дрейка Джордж Дорн, лёжа на кровати в номере отеля «Тюдор», держал возле уха телефонную трубку и слушал длинные гудки по набранному им номеру. Неожиданно на другом конце провода сняли трубку и молодой женский голос сказал:
— Алло.
— Я бы хотел поговорить с инспектором Гудманом, — сказал Джордж.
Короткая пауза, затем голос произнёс:
— Будьте добры, кто его спрашивает?
— Меня зовут Джордж Дорн, но, скорее всего, моё имя ни о чем инспектору не скажет. И все же будьте любезны пригласить его к телефону и скажите ему, что у меня есть для него информация по делу Джозефа Малика.
Воцарилось напряжённое молчание, словно женщине на другом конце провода хотелось громко кричать, и она перестала дышать. Наконец она сказала:
— Мой муж сейчас на службе, но я с радостью передам ему любое ваше сообщение.
— Забавно, — сказал Джордж. — Мне сказали, что дежурство инспектора Гудмана длится с полудня до девяти вечера.
— Думаю, вас не касается, где находится мой муж, — неожиданно сорвалось с языка женщины.
Джордж был поражён. Ребекка Гудман боялась и не знала, где её муж: он понял это по каким-то неуловимым интонациям её последних слов. «Я должен быть тактичнее к людям», — подумал он.
— Он хотя бы даёт о себе знать? — осторожно спросил он.
Ему стало жаль миссис Гудман, которая, если задуматься, была женой легавого. Если бы всего несколько лет назад Джордж прочитал в газете, что мужа этой женщины случайно застрелил агрессивно настроенный революционер, он бы, пожалуй, сказал: «Так ему и надо». Любой из тогдашних приятелей Джорджа вполне мог бы убить инспектора Гудмана. Был даже такой момент, когда и сам Джордж мог это сделать. Как-то в декабре один парень из компании Джорджа позвонил молодой вдове полицейского, только что убитого чернокожими, обозвал её сукой и женой легавого и сказал, что её муж виновен в преступлениях против народа. А убившие его войдут в историю как герои. Джордж тогда одобрил эту вербальную акцию, сочтя её хорошим способом изживания в себе буржуазной сентиментальности. Во всех газетах писали, что у троих детей этого полицейского в этом году не будет Рождества; читая этот вздор, Джордж плевался.
Но сейчас ему передалась душевная боль этой женщины. Он ощущал её даже по телефону — боль неопределённости, которую она испытывала, зная, что муж пропал, но не ведая, жив он или мёртв. Хотя, скорее всего, он не мёртв; иначе зачем тогда Хагбард велел Джорджу войти с ним в контакт?
— Я… я не знаю, что вы имеете в виду, — сказала она.
Джордж понял, что её сейчас прорвёт. Через минуту она выплеснет на него все свои страхи. Но, господи, ведь он действительно не знал, где находится Гудман.
— Послушайте, — резко сказал он, пытаясь противостоять захлестнувшему его потоку эмоций, — если вдруг вам удастся связаться с инспектором Гудманом, скажите ему: если он хочет больше узнать о баварских иллюминатах, пусть позвонит Джорджу Дорну в отель «Тюдор». Говорю по буквам: Д-О-Р-Н, отель «Тюдор». Вы все поняли?
— Иллюминаты! Погодите, э… мистер Дорн, все, что вы хотите сказать, вы можете сказать мне. Я ему передам.
— Не могу, миссис Гудман. Ладно, спасибо. И до свидания.
— Подождите. Не вешайте трубку!
— Я не смогу вам помочь, миссис Гудман. И к тому же я не знаю, где он.
Джордж со вздохом опустил трубку на рычаг. У него были холодные и влажные руки. Что ж, придётся сказать Хагбарду, что с инспектором Гудманом связаться не удалось. Зато он кое-что узнал: Сол Гудман, который вёл расследование по факту исчезновения Малика, сам исчез, а слова «баварские иллюминаты» что-то значат для его жены. Джордж пересёк маленькую комнату гостиничного номера и включил телевизор. Шли дневные новости. Он вернулся к кровати, лёг и закурил. Он по-прежнему ощущал себя вымотанным после ночной сексуальной схватки с Тарантеллой Серпентайн.
Диктор программы новостей говорил: «Генеральный прокурор заявил, что сегодня в шесть часов вечера он выскажет своё мнение о странной серии убийств в гангстерском стиле, которые утром произошли в очень отдалённых друг от друга уголках Америки. Потери убитыми составляют двадцать семь человек, хотя чиновники на местах отказываются говорить, существует ли между всеми этими, или хотя бы некоторыми, смертями какая-то связь. Застрелены сенатор Эдвард Коук Бейкон; два высокопоставленных офицера полиции из Лос-Анджелеса; мэр городка под названием Мэд-Дог (штат Техас); организатор боксёрских боев из Нью-Йорка; бостонский фармацевт; детройтский гончар; чикагский коммунист; три лидера хиппи из штата Нью-Мексико; владелец ресторана в Нью-Орлеане; парикмахер из Йорба-Линды (штат Калифорния); производитель колбасных изделий из Шебойгана (штат Висконсин). В пятнадцати разных точках страны прогремели взрывы, убившие ещё тринадцать человек. Шесть человек из разных городов исчезли, причём есть свидетели того, как четверых из них ночью заталкивали в машины. Сегодня генеральный прокурор назвал это „разгулом террора, устроенного лидерами организованной преступности“ и подчеркнул, что, хотя мотивы этих разрозненных убийств неясны, в них явно просматривается гангстерский почерк. Однако новый директор ФБР Джордж Уоллес, отдавший приказ своим агентам по всей стране взяться за это дело, распространил письменное заявление, в котором, в частности, говорится — я цитирую: „И вновь Генеральный прокурор загоняет не того зверя, лишний раз доказывая, что обеспечением правопорядка должны заниматься опытные профессионалы. У нас есть основания считать, что эти убийства совершены негро-коммунистами, которыми руководят из Пекина“, конец цитаты. Тем временем канцелярия Вице-президента распространила официальный документ, в котором приносит извинение Антидиффамационной лиге итало-американцев за оговорку Вице-президента о „мафиозных подтирках“, а Лига отозвала своих пикетчиков от Белого дома. Напоминаю, Генеральный прокурор выступит с телевизионным обращением к нации сегодня в шесть часов вечера».
Неожиданно в бесстрастных глазах диктора появился ура-патриотический блеск, а в голосе — сварливость: «Некоторые диссидентствующие элементы продолжают жаловаться, что у народа нет возможности участвовать в принятии правительственных решений. При этом в такие, как сейчас, времена, когда всей нации предоставляется возможность услышать слова Генерального прокурора, рейтинги телепрограмм падают. Так давайте же сделаем все от нас зависящее, чтобы сегодня вечером поднять рейтинги, и пусть весь мир знает, что мы по-прежнему живём в демократическом обществе!»
— Да пошёл ты! — заорал Джордж перед экраном. Он ещё не видел таких отвратных дикторов в теленовостях. Должно быть, это совсем новое веяние, последнее, так сказать, усовершенствование, введённое уже после того, как он отправился в Мэд-Дог. Возможно, отголосок кризиса вокруг Фернандо-По. Джордж помнил, что сразу после кровопролитных демонстраций у здания ООН по поводу Фернандо-По в этом самом отеле Джо Малик впервые заговорил с ним о Мэд-Доге. Сейчас Джо исчез, точно так же, как те люди, которых, как понял Джордж, прикончил Синдикат в знак доброй воли, приняв в подарок от Хагбарда статуи. Так же, как инспектор Сол Гудман, который, возможно, упал в ту же кроличью нору, что и Джо.
Раздался стук в дверь. Джордж пошёл к двери, выключив на ходу телевизор. За дверью стояла Стелла Марис.
— Рад тебя видеть, крошка. Стаскивай платье и полезай ко мне в кровать, пора закрепить ритуал моей инициации.
Стелла положила руки ему на плечи.
— Сейчас не до этого, Джордж. У нас проблемы. Роберт Патни Дрейк и Банановый Нос Малдонадо мертвы. Собирайся. Надо немедленно возвращаться к Хагбарду.
Путешествуя сначала на вертолёте, потом на роскошном самолёте и, наконец, на моторной лодке к подводной базе Хагбарда в Чесапикском заливе, вконец измученный Джордж был потрясён ужасными известиями. Но когда он снова увидел Хагбарда, к нему вернулись силы.
— Ах ты ублюдок! Послал меня на верную смерть!
— В результате чего ты настолько осмелел, что смеешь мне грубить, — ответил Хагбард со снисходительной усмешкой. — Странная штука страх, верно, Джордж? Если бы мы не боялись умереть от болезней, то не появилась бы такая наука, как микробиология. Эта наука, в свою очередь, даёт возможность развязать бактериологическую войну.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42


А-П

П-Я