тумба без раковины 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Из прошлого общения с Ван Цюшэ у нее сложилось неплохое мнение о нем, и она решила, что он вполне годится для воспитания, так как много страдал, глубоко ненавидит старое общество, тверд в своей позиции и никогда не противоречит руководству. Кроме того, он недурен собой, не высок и не низок, крепко сбит, улыбчив, приветлив. Самое же главное, что он сообразителен, легок на подъем, умеет разговаривать и обладает известными организаторскими способностями. Правда, сейчас он несколько оборван, но ведь о человеке нельзя судить только по внешнему виду: если надеть на него форму кадрового работника, желтые кеды, да еще пришить к форме белый воротничок, он ничуть не уступит какому-нибудь заведующему сектором из уезда. Ли Госян захотелось сделать его передовым бойцом по воспитанию членов народной коммуны, образцом высокой классовой сознательности, опорой политического движения на селе, а затем и красным знаменем для всего уезда…
Думая об этом, она читала вслух документ и время от времени поглядывала на Ван Цюшэ. Тот, конечно, понятия не имел о таких замыслах руководительницы группы, но, когда она дошла до слов о классовом, социальном и экономическом урегулировании, вдруг оживился и, не выдержав, спросил:
– Скажите, товарищ Ли, нынешнее движение похоже на земельную реформу? Можно назвать его новой земельной реформой?
– Новой земельной реформой? Да, верно, наше движение, как и земельная реформа, посвящено самым коренным проблемам жизни, опирается на бедняков и батраков, нацелено против помещиков, кулаков, контрреволюционеров, против новой буржуазии!
– А в ходе этой борьбы будет снова определяйся социальное положение людей?
– Конечно. Сейчас обстановка сложная, и все, что не было доведено до конца земельной реформой, будет доделываться, в том числе предстоит перестройка классовых рядов. Ты молодец, неплохо соображаешь!
– Вот только еще одну вещь не понимаю: «экономическое урегулирование» – это что, урегулирование имущества?
Ван Цюшэ чуть было не сказал «раздел имущества», но вовремя сдержался и, округлив глаза, с интересом уставился на Ли Госян. Руководительница группы почувствовала некоторую неловкость – все-таки перед ней был старый холостяк! – отвела взгляд в сторону и продолжала объяснять:
– Это урегулирование трудодней в производственных бригадах, оплата деньгами и натурой, пресечение коррупции и лихоимства кадровых работников, искоренение ситуации, при которой крестьяне превращаются в торговцев, открытие выставок классовой борьбы, соединение политики с экономикой.
– Отлично! Такое движение я поддерживаю! За него хоть головой в омут! – воскликнул Ван Цюшэ, вскочив на ноги. Сердце его колотилось: «Мать честная, столько лет мечтал о новой земельной реформе, о новом разделе имущества, уже не верил, что придет такой день, и вот на тебе, пришел! Да, я умею заглядывать вперед, а вы, дураки набитые, получили во время реформы землю, быков, плуги да бороны и только вкалывали, занимались накопительством, строили новые дома… Ха-ха, я оказался дальновиднее вас, обходился всяким старьем, а в результате называюсь «современным бедняком» и буду совершать против вас революцию, делить ваше имущество!» Весь пылая от радости и возбуждения, он схватил Ли Госян за руки:
– Я хочу всего себя отдать рабочей группе! Ваша группа для меня точно мать родная. Я готов слушать ваши приказания…
Сердце Ли Госян забилось, словно у скачущей кобылицы или разыгравшейся обезьяны, но она, сохраняя начальственную мину, вырвала руки и сказала со всей возможной строгостью:
– Сядь сейчас же! Что это ты ни с того ни с сего лапы распускаешь? Смотри, как бы не пожалеть!
Ван Цюшэ покраснел, покорно уселся и, потерев ладони, которыми только что сжимал руки Ли Госян, заискивающе произнес:
– Простите ради бога! Мне так понравился документ, который вы читали, что я забыл, что вы женщина!
– Не болтай глупостей! – улыбнулась бывалая Ли Госян, явно давая понять, что не сердится на него, и откинула со лба растрепавшиеся волосы. – Вернемся лучше к нашим делам. Ты ведь местный уроженец, так скажи, кто из жителей вашего села за последние годы особенно плохо себя вел.
– Сначала о кадровых работниках говорить или об обычных сельчанах? Из кадровых работников это прежде всего Гу Яньшань. Как большое дерево на берегу реки укрывает рыб в воде, так он прикрывает разных капиталистов. Например, он к каждому базарному дню продает лоточнице Ху Юйинь по шестьдесят фунтов риса, а она на них наживается и построила роскошный дом. Только у этого Гу корни толстые, авторитет большой. Если рабочая группа надумает пошевелить его, боюсь, что это будет нелегко.
– Нелегко? Подумаешь! Если понадобится, то мы пошевелим даже тигра! А еще кто?
– Еще налоговый инспектор. Говорят, он то ли из чиновников, то ли из помещиков, к беднякам и середнякам относится с ненавистью, много раз говорил мне, что я бездельник и вовсе не пролетарий, а какой-то люмпен-пролетарий…
– Эге, презрение к беднякам – это презрение к самой революции. Еще кто?
– Да сам партийный секретарь объединенной бригады Ли Маньгэн! Человек он неустойчивый, тянется к дурному элементу Цинь Шутяню, сделал его начальником над остальными вредителями. Лоточницу Ху Юйинь объявил своей названой сестрой, спелся и с Гу Яньшанем, и с председателем сельпо… Все село – это их вотчина!
Ван Цюшэ в какой-то мере говорил правду. Эти люди действительно были самыми уважаемыми на селе и постоянно корили его за лень, ловкачество, нежелание трудиться. Особенно свирепствовал Ли Маньгэн, который вопреки всякой классовой солидарности не раз лишал его пособий в виде еды или одежды. Если такие лица и дальше будут властвовать над селом, то как он, Ван Цюшэ, сможет до конца освободиться? К счастью, на этот раз правительство смилостивилось и послало рабочую группу, которая намерена говорить от лица наиболее угнетенных и раскулачить современных деспотов и богатеев!
Так Ли Госян узнала всю подноготную десяти с лишним кадровых работников села. Она спрашивала и тут же записывала ответы, потому что Ван Цюшэ был чем-то вроде живой сельской энциклопедии. Обладая прекрасной памятью, он знал решительно все: кто чей родственник или друг, кто с кем в ссоре либо даже вражде, кто лазал в чужой дом, таская оттуда яйца или что-нибудь покрупнее, получил по уху, соблазнил чью-то дочь, а она или совсем другая оказалась бесплодной или, наоборот, родила сына, совершенно непохожего на мужа, а похожего на такого-то… Рассказывал он очень тщательно и подробно – как говорится, с корнями и листьями – и каждый раз называл точное время, место и свидетелей. Слушая его, руководительница группы невольно прониклась еще большей симпатией к Ван Цюшэ. Он представлялся ей чем-то вроде большого камня, который упал в воду и притягивает к себе водоросли, рыб, моллюсков, крабов и прочую живность.
– А теперь скажи, кто из жителей села за последние годы, воспользовавшись экономическими трудностями, политическими послаблениями и некоторыми беспорядками на рынке, особенно нажился и разбогател?
– Еще спрашиваете? – деланно изумился Ван Цюшэ. – Да вы это лучше меня знаете! Вам же много раз о ней докладывали. Конечно, Ху Юйинь – та самая, которая только что отгрохала новый дом! Эта бабенка торгует рисовым отваром и соевым сыром, привлекает мужиков своей смазливой мордашкой и гребет деньги лопатой… Способная бабенка! Всех в селе сумела охмурить – и старых и малых, даже баб. И кадровые работники…
– Что они делают с ней? – перебила Ли Госян, не в силах скрыть живейшее любопытство.
– Тают перед ее мордашкой и глазками! Секретарь партбюро Ли объявил ее своей названой сестрой, так его супружница киснет от ревности, точно банка с уксусом. Заведующий зернохранилищем продает ей рисовые отходы, налоговый инспектор берет с нее только по юаню за базарный день, словно дядюшка родной. Даже Помешанный Цинь и тот распускает перед ней слюни, записал от нее кучу любовных песен и обзывает социализм феодализмом. Ну можно ли такое терпеть?
В этот день Ли Госян собрала богатейший урожай – поистине драгоценный материал, добытый из первых рук. Хозяин Висячей башни стал в ее глазах одним из лучших людей, которого в ходе предстоящей борьбы необходимо выдвинуть еще больше.

* * *
Через полмесяца после своего приезда рабочая группа уже знала о селе почти все, но массы еще не мобилизовались, поэтому нужно было пробудить классовые чувства членов народной коммуны с помощью воспоминаний о горьком прошлом и их сопоставления со сладким настоящим. Для этого планировались три мероприятия: коллективный обед из дикорастущих трав и кореньев, пение грустных песен о прошлом и организация выставки классовой борьбы. Выставка делилась на дореволюционный и послереволюционный отделы, в первом из них предлагалось демонстрировать типичные дореволюционные вещи: рваное одеяло, старый ватный халат, сломанную корзину, выщербленную чашку и палку, которой отбивались от собак.
Но за пятнадцать лет после освобождения жизнь сильно изменилась и подходящие предметы оказалось найти нелегко. В период земельной реформы люди радостно получали землю и новые вещи, а старые бросали без всякой жалости. Никто не мог себе представить, что позднее будут устраиваться выставки, сопоставляющие старое с новым. Отсюда ясно, что во всем требуется дальновидность и даже старые вещи по-своему ценны. Чем хуже жилось народу, тем важнее было сопоставить эту жизнь с еще более тяжкой жизнью до революции. Раз не хватало материальных подтверждений, приходилось прибегать к духовным. Например, в такой-то производственной бригаде люди не выходят на работу, потому что им нечего есть; члены коммуны недовольны и ругаются на чем свет стоит. Другой призер: в некоторых местах слишком мало выдают на трудодни; во время расчета члены коммуны рвут свои расчетные книжки и бранят ни в чем не повинных бригадира или счетовода. Третий пример: в такой-то народной коммуне или в таком-то уезде руководство требует применять определенную систему вспашки, сеять определенные культуры, но местные условия не годятся для этого, происходит крупный недород, и члены коммуны страдают… Разве во всех этих случаях не полезно вспомнить о проклятом прошлом? Не помня о горечи, не ощутишь сладости. Можно ли за каких-то пятнадцать лет начисто забыть обо всех страданиях и унижениях в старом обществе? На их фоне коллективное хозяйство и политика «трех красных знамен» обладают лишь крохотными недостатками – вроде горошины, конопляного зернышка или кожицы чеснока, на которые просто смешно сердиться. Одну гору всегда полезно сравнить с другой, более низкой, фарфоровую чашку – с фаянсовой, рис – с мякиной, так что воспоминания о прошлом – чудодейственное средство, обладающее многосторонним эффектом.
Естественно, что Ли Госян хотела использовать это чудодейственное средство и организовать выставку классовой борьбы, чтобы поднять массы на очередное движение. Но сколько она ни ходила по домам в поисках экспонатов для дореволюционного отдела, все было тщетно. Наконец она вспомнила, что живет в доме палочки-выручалочки, ходячей сельской энциклопедии. Почему бы не спросить у Ван Цюшэ, может быть, он что-нибудь придумает? Во время обеда она так и сделала. Ван нахмурился и после некоторого колебания промолвил:
– Вещи-то есть, да не знаю, сгодятся ли…
– Как это не сгодятся? Покажи скорее! – воскликнула Ли Госян, с улыбкой глядя, как ее надежда и опора отправляется за угол дома.
Вскоре Ван Цюшэ вернулся с изодранной корзиной, наполненной всяким барахлом. Здесь оказались и одеяло с тысячью дыр, и засаленный халат, из которого клочьями лезла вата, и выщербленная чашка. Не хватало только палки для собак, но ее как раз было не очень трудно достать.
– Ну, старина Ван, ты молодец! Все раздобыл за какую-то минуту! – радостно похвалила его Ли Госян.
– Только не забудьте сказать начальству, оto все это вещи, которые мне выдавали уже после революции! – снова нахмурился Ван Цюшэ. Он говорил чистую правду.
– Ты что, смеешься надо мной? – строго оборвала его руководительница группы. – Перед нами сейчас важная политическая задача, шутить над ней нельзя. К тому же твои вещи выглядят гораздо правдоподобнее, чем те, которые я видела на выставках в Кантоне и других крупных городах. Там смогли выставить только муляжи, то есть подделки!
Глава 3. Бабьи счеты
По селу разнесся слух, что рабочая группа хочет конфисковать лоток Ху Юйинь, а заодно – мясницкий нож ее мужа Ли Гуйгуя. Откуда взялся этот слух, никто не знал, да и спрашивать было некого. Ведь любовь людей к новостям так же естественна и инстинктивна, как порхание пчел или бабочек с цветка на цветок в поисках нектара. Слухи на своем пути обрастают все новыми подробностями, то клубятся облаками, то выпадают дождем, люди добавляют в них то масла, то уксуса, слухи становятся все удивительнее и исчезают только тогда, когда сталкиваются с новым, еще более удивительным слухом.
Сельчане шептали, насупив брови, и их шепот невольно давил на супругов Ху, создавал атмосферу страха. Собственно, Ху Юйинь больше возмущалась, а боялся в основном Ли Гуйгуй. Он ходил с застывшим лицом и даже миску во время еды не мог держать ровно. Недаром политики считают общественное мнение грозным оружием: прежде чем делать что-либо, они всегда пускают слухи, формирующие это мнение.
– О, предки, почему у других мужья как колонны, могут поддержать даже падающее небо, а мой хуже женщины, миски не может удержать? – с тоской и гневом говорила Ху Юйинь.
– Юйинь, боюсь, что мы кое-чего не додумали! – со страхом и сомнением в глазах отвечал Ли Гуйгуй. – Ведь новые власти не любят, когда частники строят дома. После революции некоторые тоже экономили, подтягивали пояса, чтобы купить землю или пастбище, а во время земельной реформы их зачислили в помещики и кулаки…
– Так что же, по-твоему, мы должны делать? – кусала губы Ху Юйинь.
– Как можно скорее продать этот новый дом, пока рабочая группа сама не пришла к нам!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33


А-П

П-Я