Оригинальные цвета, удобная доставка 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

того требовали соображения о развитии производительных сил страны. В результате частная собственность получила возможность чувствовать себя достаточно свободно, а хозяйственная «связанность» оказалась примененной по преимуществу к рабочему классу (запрещение стачек, увеличение рабочего дня и проч.). Вот почему в социалистическом лагере и утвердился взгляд на фашизм, как на «новую форму буржуазной диктатуры».Правда, «ультра-либеральный» период фашистской политики не был особенно продолжителен. Логика современного «культурного государства» оказалась непреодолимой и для фашизма. В полном согласии с самим собой, он мало-по-малу, по мере улучшения хозяйственного положения страны, усиливал влияние государственной власти и в области экономической. Им даже был как-то поставлен вопрос о системе «твердых цен». Состоятельные классы приучались сознавать свою ответственность перед государством и нести надлежащие повинности. Элементы «государственного капитализма» явственно различимы в современной итальянской экономике: соблюдая начало соразмерности частного и государственного хозяйства, она склонна постепенно и мало-по-малу расширять сферу деятельности последнего. Но все это, однако, – в обычных рамках современного европейского государства, не больше и не дальше.Вопреки упорным устремлениям и упованиям Муссолини, доселе провозглашающего, что фашизм призван открыть перед человечеством новые социальные горизонты, – протекшие годы фашистского режима свидетельствуют о чрезвычайной живучести именно «старых горизонтов» в нынешней политике Италии. Еще рано подводить итоги. Но нельзя закрывать глаза на бесспорную истину: ни в области внешней политики, ни в области основных начал политики экономической фашизм еще не только не сказал подлинного «своего слова», но даже и не приступил к его существенному и действенному произнесению. Он интересен как симптом нового момента а развитии старого мира, – пока не больше. Он показателен своими тенденциями, своими методами, своей постановкою отдельных социально-политических проблем. Несомненно, он любопытен как острый кризис демократической государственности классического типа. Он характерен реставрацией неких утверждений и ценностей, которые, казалось, были навсегда забракованы демократическим веком. Наконец, – и это главное, – он оказался решающим фактором национального оздоровления Италии после войны. Но какой-либо существенной и принципиально «новой эры» большого масштаба он пока не создал. И если его вожди до сих пор не оставили мысли об этой новой эре, то в лучшем случае вопрос о ней нужно признать нерешенным. Фашистское государство, плененное прошлым, осаждается волнами буржуазно-индивидуалистической, частно-хозяйтвенной стихии, проявляющей свою историческую упористость, жизненность, цепкость. И, поскольку субъективные умыслы фашистских идеологов и самого вождя направлены на «мировой опыт», на «новый строй, какого еще никогда не было в истории человечества», – налицо «борьба жизни с идеей» и «отступление идеи перед натиском жизни». Дальнейшее развитие социальных отношений прояснит сакраментальный вопрос: «чья возьмет?». В таких случаях, впрочем, дело обыкновенно кончается неким «средним решением»… Ср. общее заключение цит. работы Marschak-а: «Идея обновления общественной жизни через корпорации и через иерархию, родившаяся в обстановке общеевропейского развития нашего времени и противополагающая себя парламентаризму, была усвоена в Италии прежде всего национально-настроенным и первоначально нейтральным в классовой борьбе интеллигентским средним слоем. Но корпоративная идея исходит лишь от кругов, близких рабочим, иерархическая же идея нашла свое чистое выражение в личной диктатуре Муссолини. Обе они находятся в противоречии с другими, весьма значительными для фашизма силами: с властолюбием партии, как самоцели, и с интересами капиталистического, предпринимательского класса. „Новое чувство жизни“, ощущаемое интеллигенцией, подчиняется силам жесткой власти и обнаженных хозяйственных интересов» (с. 140).

С этой точки зрения русская революция, по своему развертывающая ту же социальную тему, ту же панораму борьбы между «инерцией жизни» и «опережающей жизнь идеей», представляется, бесспорно, явлением несравненно более грандиозным, «эпохальным», оригинальным и поучительным, нежели итальянский фашизм. Она бесконечно «фундаментальнее», радикальнее, целеустремленнее, содержательнее, хотя и несоизмеримо ужаснее, разрушительнее, трагичнее. И своими лозунгами, и своими успехами, победами, своей конкретной политикой, и своими ошибками, срывами, неудачами, – всею своей драматической диалектикой она воплощает воистине беззаветную, самозабвенную, напряженнейшую волю к «новому миру», большому всемирно-историческому рубежу. И вместе с тем именно ей, прозревающей и творящей новую эпоху, суждено одновременно стать наглядным свидетельством относительной расплывчатости исторических рубежей и относительной незыблемости некоторых элементов старого мира: ведь в «старом» всегда есть частица «вечного», в «будущем» всегда живут «образы прошлого»…Рядом с русским размахом, русскими масштабами и возможностями итальянские события неизбежно бледнеют. Но из этого еще, конечно, не следует, что сами по себе они не заслуживают пристального внимания и интереса. Вряд ли можно сомневаться, что вслед за русской революцией итальянский опыт в его внутренней и внешней динамике останется характерным культурно-идеологическим и социально-политическим знамением переживаемой ныне человечеством исторической эпохи.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29


А-П

П-Я