Установка сантехники Wodolei 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Лето в Валдае пошло им на пользу. Они выросли и, видимо, окрепли, особенно Сережа, Светлые волосы его выгорели и стали светлее лица, смуглого от загара.
Торкунова удерживала Марью Сергеевну, уговаривала ее выпить чаю, но Марья Сергеевна не хотела остаться ни на минуту. Ей не терпелось отвести детей домой, чтобы владеть ими одной, безраздельно. Она торопливо благодарила, обещала завтра зайти, поцеловала девочку Люсю и ушла вместе с Сережей и Ириночкой. На одной руке она несла Сережу с игрушечным грузовиком, в другой держала узелок с вещами; Ириночка бежала впереди.
Дома пришлось прежде всего затемнить окна, потому что уже нужно было зажечь свет. Анна Степановна, к счастью, ушла, чтобы рассказать о случившемся всем, кого встретит, и Марья Сергеевна осталась одна с детьми. Вода на кухне закипела, Марья Сергеевна вымылась и вымыла детей. Потом они ели кашу, пили чай с баранками. Сережа заснул, не допив своего стакана, и Марья Сергеевна отнесла его на кровать вместе с грузовиком. Через полчаса заснула и Ириночка.
Марья Сергеевна повозилась еще немного, прибирая комнату, полная блаженной усталости. Больше месяца не спала она на хорошей кровати, на матраце, под чистой простыней. Она легла с наслаждением. Завтра никуда не надо ехать. Нестройный треск зениток то приближался, то удалялся, как собачий лай во время гона. Но Марья Сергеевна прислушивалась не к этому лаю, а к сонному дыханию детей. Что ей еще нужно? Нет, ей для себя больше ничего не нужно. Только бы ее дети были с нею!
Анна Степановна вернулась, открыла дверь в комнату Марьи Сергеевны и остановилась на пороге, – Марья Сергеевна за все десять лет совместной жизни не могла приучить ее стучаться.
– Вы спите? – спросила Анна Степановна.
Марья Сергеевна открыла глаза.
– А ведь он приходил, – сказала Анна Степановна.
– Кто?
– Да ваш этот… Летчик!
Марья Сергеевна села на постели.
– Приходил? – переспросила она почти с испугом. У нее шумело в ушах. Весь тот счастливый покой, в котором прожила она вечер, разом покинул ее.
– Приходил и сидел у меня с утра до обеда и разговаривал. Про вас спрашивал и про детей. И я ему рассказывала.
– Что же вы ему рассказывали?
– Все.
– Все?
– Что дети в лагере, а вы уехали со школой.
– Со школой? Да ведь я не уехала со школой!
– Я так тогда думала…
– А больше он не приходил?
– Что ж ему приходить… Он ведь думает, что вы за Вологдой.
Шаркая, шлепая и бормоча, Анна Степановна ушла к себе в комнату. «А все-таки он был здесь!» – думала Марья Сергеевна.

Глава вторая
Майор Лунин

1

Константин Игнатьевич Лунин, инструктор лётной школы в одном из городов на юге России, с первого дня войны настойчиво требовал, чтобы его направили на фронт. Это был плотный, крепкий человек средних лет, с ясными голубыми глазами на широком лице, уже лысеющий – заездами со лба, в виде буквы «М». В авиации он работал смолоду, налетал множество километров, обучил сотни летчиков, многие из которых уже успели прославить свои имена. Людей, умевших обучать летчиков, на фронт отпускали неохотно. Но он был упорен, и с желанием его посчитались. После короткого пребывания в запасном полку он в конце августа был назначен в морскую истребительную авиадивизию на Балтику.
Направление в часть Лунин получил в Москве. При аттестации ему дали звание майора – вероятно, учли и его участие в гражданской войне и его высокую лётную квалификацию. В черной фуражке, в непривычном кителе с золотыми нашивками на рукавах, с чемоданом в правой руке и свернутой черной шинелью под мышкой левой руки, он направился на Ленинградский вокзал, потому что только в Ленинграде должны были ему сказать, где находится его дивизия.
Вагон, в который комендант усадил Лунина, был набит военными, но все они направлялись недалеко – в большинстве не дальше Калинина. Многие утверждали, что дальше Калинина поезд не пойдет, так как путь там поврежден бомбардировками.
– Вам, товарищ майор, лучше бы через Вологду ехать, – говорили Лунину. – Дорога Вологда – Ленинград работает безотказно, там поезда еще по довоенному расписанию ходят.
Однако поезд, постояв в Калинине несколько часов и сменив почти всех пассажиров, пошел дальше. Шел он медленно, подолгу простаивал в самых неожиданных местах, и железнодорожники на вопросы о причинах остановок неизменно отвечали:
– Чинят путь.
Кругом горели подожженные бомбами леса, вдоль железнодорожной насыпи зияли свежие воронки. Исковерканные паровозы, разбитые вагоны валялись в кустах под откосами. В Бологом от станционных зданий остались только груды щебня. Пассажиры ежеминутно ждали бомбежки; и действительно, казалось странным, что поезд еще цел и движется вперед.
На четвертые сутки утром они проехали по мосту через Волхов и остановились у станции Чудово. До Ленинграда оставалось каких-нибудь сто километров. В Чудове бушевал сплошной пожар, двигались сбившиеся в кучи люди, телеги, коровы. Поезд простоял здесь весь день. И в течение всего этого дня был отчетливо слышен медленно нараставший гул артиллерии.
Сначала думали, что поезд ждет, когда впереди починят разбомбленный путь. Но вскоре от железнодорожников стало известно, что где-то между Чудовом и Ленинградом немцы вышли на Октябрьскую железную дорогу и перерезали ее.
Ходили слухи, что поезд вернется в Москву. Но оказалось, что Чудово соединено одноколейной дорогой со станцией Кириши, лежащей на линии Рыбинск – Пестово – Ленинград. И вечером, когда стемнело, поезд двинулся вдоль левого берега Волхова на северо-восток, к станции Кириши.
На рассвете, остановившись в Киришах, они увидели мутный Волхов, по которому медленно, одна за другой, плыли огромные баржи. Эти баржи были черны от людей, на них плакали дети, мычали коровы. Жители Новгорода уходили от немцев на баржах вниз по Волхову, к Ладожскому озеру. Тут выяснилось, что линия Пестово – Ленинград тоже перерезана, и Лунину стало ясно, что немцы обошли Ленинград с юга.
Одноколейка вдоль Волхова тянулась и дальше, до станции Волховстрой, где скрещивалась с железной дорогой, соединявшей Ленинград с Вологдой. И поезд после долгой стоянки отправился от Киришей к Волховстрою, чтобы там повернуть к Ленинграду. Говорили, что с востока путь на Ленинград еще свободен.
Они ехали уже шестые сутки. Трое суток не могли они оторваться от фронта – кругом гремело, пылали леса. Наконец Лунин в окно вагона увидел огромный, словно вылитый из тусклого металла водопад и казавшуюся неподвижной белую пену у его подножия – плотину знаменитой Волховской гидростанции.
На станции Волховстрой им сказали, что поезд отсюда пойдет не на Ленинград, а на Вологду. Таково было распоряжение начальства.
Лунин взял свой чемодан и вышел из вагона.
Пути на станции Волховстрой-I были забиты эшелонами. Все они стремились в одну сторону – на восток, все они хотели прорваться через мост за Волхов, но их было слишком много, и очереди приходилось ждать подолгу. Станки стояли на открытых платформах, в вагонах теснились мужчины, женщины, дети. Все это были ленинградцы, устремившиеся по последней железной дороге, которая еще была свободна. Заговаривая то с тем, то с другим, Лунин убедился, что люди выехали из Ленинграда уже несколько дней назад. Ни один эшелон не пришел с запада сегодня. Ходили слухи, что на станции Мга, как раз на полпути между Волховстроем и Ленинградом, что-то случилось. Что именно там случилось, узнать было не у кого, и можно ли еще уехать в Ленинград по железной дороге, оставалось неясным.
Бредя по путям, прячась в тени вагонов от горячего вечернего солнца, накалявшего груды шлака, Лунин внезапно очутился возле паровоза, окутанного облаком пара. Когда пар рассеялся, он увидел, что паровоз этот повернут не в сторону моста, как все остальные паровозы, а на запад, в сторону Ленинграда.
Паровоз и тендер, ни одного вагона за ними. Из окна паровоза поглядывал пожилой усатый машинист в промасленной кепке. А на тендере, на длинных березовых поленьях, стоял моряк, командир, и золотые нашивки на его рукавах сияли, озаренные солнцем.
Этот паровоз, повернутый в сторону Ленинграда, и этот моряк привлекли внимание Лунина. Он подошел к тендеру и остановился. Моряк был человек не первой молодости, с костистым узким лицом, сутулый и такой тощий, что китель и брюки сидели на его теле, как на жердях. Он сверху оглядел Лунина прищуренными близорукими глазами.
– Куда вы? – спросил Лунин.
– В Ленинград, – ответил моряк.
– На паровозе?
– Как придется. Пока на паровозе.
– А через Мгу проедете?
– Там видно будет.
Он прибавил еще что-то, но паровоз свистнул, опять весь окутался паром, и Лунин не расслышал его слов. Огромное колесо паровоза мягко и медленно двинулось.
– Я с вами!.. – вдруг крикнул Лунин и ухватился за поручни крутой лесенки, ведущей на тендер.
Он сам был ошеломлен своим поступком и несколько мгновений провисел, держась за поручни. Моряк протянул ему руку. Она оказалась костлявой и совершенно бессильной. Лунин отстранил его руку и влез на тендер.
Паровоз мчался уже вовсю, гремя на стрелках. Молодой помощник машиниста неодобрительно посмотрел на обоих мужчин в морской форме, но ничего не сказал. Лунин сел на полено. Он смотрел на моряка, моряк на него. Надо было начать разговор.
– Издалека едете? – спросил моряк громко, чтобы его можно было расслышать сквозь лязг колес.
– С юга. С Азовского моря.
– Плавали по Азовскому морю?
– Нет, нигде не плавал, – рассмеялся Лунин.
Моряк посмотрел на него с удивлением.
– Как понимать ваши нашивки? – спросил он смущенно. – Стыдно сказать, я числюсь командиром флота, а во флотских знаках различия не разбираюсь. Вот сухопутные шпалы знаю. Вы капитан третьего ранга?
Пришел черед удивляться Лунину. Он сам был очень еще нетверд в знаках различия, но ведь флотский-то командир должен в них разбираться.
– Я майор, – сказал Лунин.
– Майор?
– Ну да. Я не моряк, а летчик. Видите, голубые просветы. Гражданский летчик был, а теперь зачислен в морскую авиацию. Ну, а вы капитан-лейтенант?
– Я вижу, знаки различия и вам не даются. Старший политрук. И тоже нигде не плавал.
Они рассмеялись оба.
– Я журналист, – пояснил неплававший моряк. – Редактор районной газеты. Обмундирован и направлен в Ленинград за назначением.
– Определят вас в какую-нибудь флотскую газету?
– Посмотрим. Будем знакомы. Моя фамилия Ховрин.
Лунин назвал себя.
– Едете вы с юга, а выговор у вас северный, – сказал Ховрин.
Лунин усмехнулся.
– Я родом из Вологодской области, – объяснил он.
– А в авиации вы давно?
– Считайте, что с детства. Лет восьми я уже мечтал о самолетах. На бычьих пузырях хотел летать, с сарая прыгал с петушиными крыльями. В двенадцать лет у меня уже была самодельная модель, которая метров сто пролетала.
– А когда сами летать начали?
– А вскоре после гражданской войны, когда Осоавиахим появился.
– Вы бы хоть дрова мне подавали, пассажиры, – сказал помощник машиниста, глядя в пространство между Луниным и Ховриным.
Лунин согласился немедленно и, вытаскивая поленья из кладки, стал передавать их помощнику машиниста. Ховрин с трудом поднял полено и тоже передал его. Пот выступил у него на лбу. После пяти поленьев он окончательно выбился из сил, побледнел и присел.
«Э, да ты не силач», – подумал Лунин, продолжая легко и неторопливо передавать поленья.
Паровоз несся вперед, прямо в закат, не останавливаясь на станциях и оглушительно свистя на заворотах. Кругом было пустынно и тихо. Лунин заметил, что ни один железнодорожный состав не прошел им навстречу. Воронки от бомб темнели то справа, то слева. Сумерки быстро густели, и все сливалось кругом.
Паровоз внезапно затормозил и остановился у маленького темного станционного здания. Машинист и его помощник слезли с паровоза и скрылись где-то за станцией. Они не возвращались почти час. Совсем стемнело, стало прохладно. Сидя в тендере на полене, Лунин теперь, в тишине, снова слышал знакомый гул – гул фронта. Огромные пятна зарева с размытыми, неясными краями туманили звезды. Огненные вспышки прыгали вдоль всего западного края горизонта, и на их фоне внезапно становилась видна зубчатая линия леса.
Наконец машинист и помощник вернулись. Паровоз двинулся, и они поехали дальше, на этот раз медленно и осторожно. Проехали две станции. На третьей остановились.
– Вылезайте, – сказал помощник машиниста Лунину и Ховрину. – Дальше не поедем.
Ему, видно, жалко их стало, когда они, спустившись с тендера, шагнули в непроглядную тьму. Он им крикнул вдогонку:
– Вы здесь в любую избу постучитесь. Переночевать всюду пустят.
– А где тут шоссе? – спросил Ховрин.
В окне паровоза появился усатый машинист.
– Вы куда, в Ленинград собираетесь? – спросил он.
– В Ленинград, – ответил Ховрин.
– Туда хода нет, – сказал машинист. – Немцы Мгу заняли.
– Шоссе севернее Мги проходит, – сказал помощник. – Между железной дорогой и Ладогой. Через Красный Шум.
– Если железную дорогу перерезали, так и шоссе перерезали, – сказал машинист.
– А вдруг не перерезали, – сказал Ховрин.
– Не знаю, – проговорил машинист осторожно. – Шоссе здесь недалеко. Вот так километра три.
Они пошли в темноте, сначала между избами с темными окнами, потом по чуть белевшей дороге через поле. Оба несли чемоданы. Ховрин – очень маленький с трудом, Лунин – большой и тяжелый без всякого труда.
– Надо попробовать по шоссе, – сказал Ховрин. – Хоть для очистки совести.
На перекрестке у шоссе к ним подошел человек в военной фуражке. Лунин осветил его электрическим фонариком. Младший лейтенант, очень маленького роста. Он вытянулся перед Луниным и приложил руку к фуражке.
– Ждете машину на Волховстрой? – спросил младший лейтенант.
– Нет, на Ленинград, – сказал Лунин.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12


А-П

П-Я