https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/Blanco/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Сердце колотилось — сейчас выпрыгнет. Я тебе так скажу: поляны я тогда уже не сек. Внутри меня надрывался типа внутренний голос: «иди куда ведет тебя жопа». Выходило как та книжка, что залистывает соседка снизу.
Все, о чем я думал тогда, о чем думал в тот момент, была жопень той негры из телика — с дырой сзади, дырой спереди, черная скважина во весь экран, меня аж потом прошибло, ну что тут еще остается: подружкой, вишь, не обзавелся, бабок — голяк на базе, и по блядям толком не сходишь. Ну что еще остается работяге вроде меня, ну что еще остается, орал я, придавив к дивану башку этого рогоносца, моего папаши, после того, как стащил с него пижаму и натянул ему по самые помидорины, зажав в руке телепу
Йогурт
Книжки покупать — это кайф.
Дом без книжек — это отстой.
У меня их целых 75.
Сплошь энциклопедии. От остальных — каша в репе.
У большинства обложки одноцветные. А есть такие, вроде истории фашизма или энциклопедии современного рыбака, у которых обложки цветастые.
Я заказываю киоскеру тома нужных цветов. Киоскер придерживает их для меня. Я беру свежий том и тащу том в дом.
Типа я собиратель книг. Уго. Это имя мое. Мне сорок. Мой знак — Рыбы.
Есть у меня одна такая энциклопедия. Философская. Будете читать, знайте: поначалу вроде все ясно, потом не ясно ничего. В конце просто полная заморочка. В начале там челы толкают про то, что все дела сделаны из одного дела. Первый чел трет, что типа все дела вышли из воды, другой, что, мол, из воздуха, ну и пошло-поехало.
По мне, так мир сделан из йогурта. Правда, втыкаешься в это не сразу. Дозреть надо.
В детстве тебе и невдомек, живешь себе без подзаумков: подкопил тити-мити, прикупил всякое-разное и клевяк, а для чего оно — не суть дело.
В нашем доме есть кафушка. До трех утра фурычит. А в кафушке той мороженое на любой вкус.
Шоколадное там. Или ванильное. Или вот йогуртовое. Йогурт тоже бывает простым, абрикосовым или ассорти. Тут ведь какая петрушка: абрикос, он абрикосом и пахнет, потому как из абрикоса весь, но еще первее он пахнет йогуртом, потому как на йогурте замешан, вот и выходит абрикосовый йогурт. Это уж потом из него берут чистый абрикос на продажу. То же самое с прочими ассорти и со всем, что ни есть.
Взять хотя бы торты фирменные. Глянь, из чего они слеплены, если есть на что глядеть. Там черным по белому написано: пропитаны абрикосовым йогуртом, потому и свежие.
До йогурта житуха была кисляк. Одни динозавры там и чуды-юды, про которых в энциклопедии древнего зверья просказано. Челы йогурт не шамали, вот и парились как полные отстойники.
Одно слово — зверье. Потом уже прорюхали, короче, что вечно собачиться бесполезняк. А почему? Да потому, что все кругом из йогурта, и все одинаковое, и не на кой в бутылку лезть. Вот тебе и краткая история философии — возьми с собой в дорогу.
Я так скажу: мало кто эту тему ловит (да, пиши, никто и не ловит). Чтобы ее словить, вумные книжки покупать надо, а не все только порножурнальчики да бабскую любовную почитуху. Они хоть тоже из йогурта взбиты, как и все остальное, но сами по себе туфта и каменный век. Там как-то уж все невпопад. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как очнешься на партсобрании. Тогда уж йогурту конец — перейдешь на десертино. А его сколько не хавай — все равно не поймешь, для чего он расфасован. А йогурта и след простыл. А годы несутся — не ухватить. Вот и прощелкаешь так личиной, покуда не придет тебе полный загибон и не станешь ты снова йогуртом.
Дублер
Я работаю дублером. Играю того чувака в резиновом прикиде из фильмона режиссера по фамилии Тарантино. Фильмон называется «Pulp Fiction». Мой герой появляется ближе к середине того фильмона, о котором я здесь толкую. Точнее, ближе к концу. Когда полицейский решает, кого ему отодрать: негра или боксера.
Такую роль играть легко. Резиновый чувак не говорит ни слова. Появляется на несколько секунд и молчит как рыба. Только в самом конце приглушенно так охает, когда боксер выписывает ему в торец.
Я стал играть эту роль, потому что я никто. У меня на лице волчанка, и когда я влезаю в резиновую шкуру, я могу:
1) появляться на людях так, чтобы никто не видел моего уродства;
2) надеяться, что меня позовут на передачу «Факир на час», ту самую, где надо спеть песню, подражая какой-нибудь звезде;
3) побороться за главный приз — поездку на Адриатику с участием в ночном гала-концерте.
Правда, мой герой не поет. Так что играть его проще других. Хотя что значит не поет? Не поет в самом первом фильмоне. А в жизни очень может быть, что поет. Или запоет в следующих сериях. Если они, конечно, будут.
Вообще-то я согласился на эту роль не с бухты-барахты.
«Pulp Fiction» смотрела, я не знаю, тьма народу. Забойная вещь. Молодежь от нее в угаре. Выходит, я вроде как символ этой гребаной жизни. Теперь и верить-то уже не во что. Разве в то, как одному кенту на заднем сиденье машины башку разносят.
А иной раз меня даже не узнают. Просто понятия не имеют о моем герое. В упор не замечают. Такие вот времена. Народ пошел легонечко с приветом. Не успели один фильмон отсмотреть, глядишь — уже на другой бегут. А кто кого играет, какой где герой, никто и знать не знает. Сплошная куча мала. Такое вот кино.
Ладно, авось прорвемся. А пока, кому интересно, я объясняю, откуда у меня эта шкура и что, мол, я работаю дублером того чувака в резиновом прикиде из фильмона одного американского режиссера по фамилии Т
Я не шугаюсь собственных чувств
Это Марко. Я чувак. Молодой.
Всего-то пятьдесят два. Я Козерог, а значит, на многое горазд. Я мэр своей комнаты.
Я провожу митинги стульев.
Они выступают по очереди, не толпятся, не пихаются перед телекамерами.
Я выслушиваю каждого, кто поднимает голос против моей кандидатуры.
Никакой дискриминации. Кто угодно может ограничить мою неограниченную власть от клубного постера «Милана» до фото Клаудии Шиффер. Такая личность, как я, придет к власти при любом раскладе внутрикомнатных сил.
Была у меня жена. И киндеры имеются. При случае шлют по открыточке. Только за всей этой пургой им не скрыть своего недовольства моим восхождением в мир большой политики.
В простынях ничего апокалипсического.
Напряженность в пыли за письменным столом. Небольшие волнения. В сводке теленовостей про то ни слова.
Иной раз делаю втык дверце шкафа. Она вечно противится комнатной дисциплине.
Сексом я обычно занимаюсь с абажуром. Заявляю это без понтов. Я не шугаюсь собственных чувств.
Нет-нет да и открою окошко. Шпокну голубя, прикрою створку и снова распахну.
Высунусь глянуть на небо. Какой там: голубей — не продохнуть. Заимели уже. Все мои политические инициативы пообсирали. Прямо на подоконнике.
Ничто не убедит меня, кроме звука моих шагов.
Хиляю себе и так и сяк. Вывожу границы государств между спальней и ванной. Черчу треугольники постоянного роста. Это надо видеть, это надо слышать. Во всей неукротимой мощи.
Одно время я был коммунистом. Был, потому что так было надо. Что было, то было. Теперь я не тот. Я сделал свой выбор. К лучшему. И мне хорошо. Если я за что и бьюсь, то уж знаю, за что. С плеча не рублю. Про государственный долг помню. В последние годы он лезет вверх. По официальным данным для мирового экономического сообщества.
Видак прикидывается веником. Затихорился в железном коробе возле телика, паиньку из себя строит. Знаем мы эти ля-ля-фа: под шумок сигналы тревоги отстукивает. Все резину тянет, хочет тихой сапой подсуропить мне анархию субъектов объектов.
Поэтому я его даже не распаковал.
Поэтому я не смотрю видеокассет. Я покупаю их и думаю о том, как счастливо мы заживем, когда меня, а не кого-нибудь еще выдвинут на пост всемирного руководства мыслями. Каждый божий день мысли уходят впустую после мировой дележки бабок.
Поэтому у меня есть иллюстрированные видеокаталоги по истории фашизма, садомазохистской порнографии, реликтам в их природной среде, суперзвездам американского баскетбола, мебели из орехового дерева из серии «Сделай сам».
Поэтому я часто сдвигаю швейную машинку на середину комнаты. Я смахиваю с нее пыль согласно долгосрочной программе по расширению территорий с учетом всеобщей прибыли.
Ножик с вилкой застыли на своих местах вместе с салфеткой и скатертью. Они-то знают, какие варианты я предложу сегодня моим соседям, этим крупным шишкам.
Кррр-упным шишакам.
Чип и Чоп
Я по жизни рубаха-парень. Мой знак — Близнецы. Окончил педучилище в городе Комо. Работаю с дядей на фирме.
По жизни я домосед. Любимое занятие — телик смотреть. Посмотрю немного — и на боковую. Так всю неделю, кроме субботы. В субботу мы куролесим. Мы — это я и Риккардо.
Мы дружим с первого класса. Во втором и пятом за одной партой сидели. После уроков вместе пинали мячик. В старших классах как-то подразошлись. Теперь вот куролесим на его «Пунто». По субботам.
Я тоже купил себе «Пунто». Это отечественная марка. Сейчас всем приходится несладко, и я решил помочь родной экономике.
Другой раз мы руляем не на его, а на моей машине. Тем более они одной масти. По идее надо бы раз на его, раз на моей.
Но мы нарочно руляем на его. Прямиком по шоссе. Всю неделю на фирме стоит сплошной треп по телефону. Треп-перетреп. Бывало, нарушишь правило, остановят тебя — и пошел треп. Время на улице спросят — опять трепись. Сантехника вызвал — снова чеши языком. И только по субботам можно пожить без трепотни.
По субботам за рулем у нас Риккардо. Я сижу рядом. Мы смотрим в окошко на машины. Они бесшумно проносятся мимо.
Мы молчим примерно полчаса. Потом еще столько же. Потом уже надо что-то сказать. Риккардо говорит:
— Чип.
Я выжидаю и ловлю радио «Молочные реки». Там заводят только итальянские песни. Смотрю на дорогу и отзываюсь:
— Чоп.
На той неделе едем мы, едем, и вдруг — бац: мотор заглох. Вышел я глянуть, что там. Риккардо за мной и тихонько так сквозь зубы:
— Чип.
А я в ответ, чуть громче:
— Чоп.
(Радиатор закипел.)
Обычно мы созваниваемся в среду вечером. Когда кончается эта муть по пятой программе, я встаю, беру телефон, перепираю его на диван и звоню Риккардо. Иногда он первый мне звонит.
Один из нас тут же снимает трубку: знает, что это звонит другой. Договориться о субботней поездке в автогриль у аэропорта. Сняв трубку, я сразу говорю:
— Чип.
На том конце слышно, как работает телик. Потом раздается голос Риккардо:
— Чоп.
Мы трогаемся. За рулем Риккардо. Он радуется тому, что молод. Одной рукой он ведет. В другой держит банку пива. Из окошка своей «Пунто» он наблюдает, как по смежной полосе нас обгоняют машины.
Нас вечно все обгоняют, потому что мы едем по полосе безопасности. Так оно вернее. Случись, насядет какой «Мерс», можно не дергаться: на полосе безопасности в ящик не сыграешь, будь спок.
Мы оба смотрим в зеркало заднего вида. Через пару часов Риккардо сам не свой от счастья. Поди, плохо, когда тебе сорок четыре. Раскатисто так он выпаливает:
— Чип.
Вот и я рад-перерад, что мне шестьдесят два. Живем будь здоров, грех жаловаться. И я откликаюсь:
— Чоп.
В автогриле, куда мы приезжаем по субботам, стоит автомат карамелек Smarties. Как его году в восьмидесятом там поставили, так он и стоит. И менять пока не собираются. Обшарпанный такой автоматишко. Окошко все раздолбано. Меняются только Smarties. Мы каждый раз берем по две коробочки.
Smarties — одно из лучших воспоминаний моего детства. Ну, когда мне было лет так семь-восемь-десять. Коробочки сейчас уже другие, а вот Smarties все те же.
Smarties все т

лот номер семь
Мы
Меня зовут Мария. Мне двадцать семь. Телочка. У меня есть золотое ожерелье. Мать подарила на первопричастие.
Я замужем. Ему тридцать два. Зовут Джакомо. Работает электриком в Милане.
Жить в Кормано нам не по нутру. Стены в нашем доме как будто из однослойной туалетной бумаги сваляны. Делали такую одно время. Сейчас делают двухслойную. Эта попрочнее будет. А вот стены у нас ей-ей как из старого пи-пи-факса: ни икнуть, ни пукнуть.
Потому тут никто ни с кем и не разговаривает. Синьор Каратти с двенадцатого этажа знает, что все мы знаем, что? он говорит своему сынишке каждый раз, когда тот приносит пары. За них он наказывает сынишку: заставляет смотреть одну и ту же порнушку. Мы ее уже наизусть выучили. Вначале там минуты на четыре болтология, а потом групповичок: один ничего себе трех подстилок откатывает. Короче, под эту вот дуду: порнуха — раз, пары — два, синьор Каратти опускает своего отпрыска. Он велит ему не пищать, чтобы никто не услышал. Но слышат все. Мы знаем, что он там выкозюливает. И он это отлично знает.
Все мы знаем, что свидетели Иеговы с пятого этажа толкают какой-то торч. Баба-Иеговые эти свидетели. Синьора Делло слышит, о чем там шпарят которые к ним шастают. Не переставая.
Все мы знаем, что тот тип с пятого этажа, что напротив Иегованых свидетелей, лупит свою мать пинками под зад. Каждый день он говорит ей, закрой пасть, сволочуга, блядища, чтобы сдоить с нее бабуриков, чтобы сходить на футболяну, на «Интер», как будто «Интер» без выходных мячик шпыняет; он фанует за «Интер», он безработный с двумя дипломами, ему сорок два, и он вламывает охренительные поджопники своей матери. Каждый вечер.
И все-то мы очень даже знаем, что у семейки Меделино с восьмого этажа свои прибабахи. Когда мы садимся есть, они ложатся пулю забить, и не просто, а, ясное дело, с вывертом. На них и так все жильцы косо смотрят. В два часа дня нельзя спокойно телик посмотреть. Она начинает голосить, он говорит: сейчас я тебе в задок видеокамеру ввинчу, протащишься у меня с камерой в сиделке. Они, понятно, еще и на камеру снимаются, и всякое такое. Когда шпокаются.
Наш кооператив не такой, как печатают в еженедельнике «Мы». Мы если кукожимся, так ни одна собака не придет нас щелкнуть для какой ни то газетенки. Одни Меделино сами себя почем зря щелкают. Когда шпокаются. Нас никто не спрашивает, что мы думаем об успехе. А я вот что скажу: успех — это когда у тебя стены из пипифакса. Куда ни подайся, везде как в Кормано. Сел на батискаф — все уже в курсе. А нам и успеха никакого не надо, чтобы вот так-то облегчаться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


А-П

П-Я