https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/120x90/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Дэвид был любовником жены. Вся вещь была крайне заумной, абстрактной и философской. В результате за час до начала спектакля я спросила Паскаль, не хочет ли она пойти вместо меня, и отдала ей свой билет. Однако я попросила ее вернуться после окончания спектакля, чтобы я смогла пойти на прием. Эдмурд Карпентер собственной персоной устраивал этот прием в одном из крупных отелей, и мне не хотелось пропускать его. Проводя в одиночестве вечер, я думала о приемах, которые мне так нравились в Кэмбридже: разудалые вечеринки, на которых было важно говорить что-нибудь новенькое, запоминающееся, быть экстравагантной и остроумной. Эти же театральные приемы шли с ними вразрез: здесь как раз важно было не сказать ничего нового, необходимо было повторять одни и те же фразы, постоянно возносить кому-то хвалу. Конечно, Дэвид ничего этого не делал, он – грубейший из грубых, но его речь была выразительнее, чем у всех этих «дорогуш», «прелестниц» и «волшебниц».
Я не стала наряжаться, пока не вернулась Паскаль, и к тому времени, как я добралась на прием, все приглашенные были уже сильно навеселе. Эдмунд встречал меня в дверях:
– Привет, – сказал он. – Я спрашивал о вас, где вы пропадали?
– Мне просто не хотелось идти, – ответила я, забыв, что это он написал пьесу, и, опомнившись, спросила: – Как все прошло?
– Вполне прилично, вполне прилично, – сказал он. – Надеюсь, вкупе с именем Виндхэма спектакль пойдет. Если критики не очень будут нажимать. Ваш друг Виндхэм сделал неплохую работу, если хотите знать мое мнение. Этот трюк во втором акте… был очень эффектным.
– С драматической точки зрения?
– Ну да, с драматической. Я сам-то не очень связан с театральной деятельностью. Последние пять лет писал сценарии к фильмам, за это больше платят. Почему бы вам не уговорить Виндхэма заняться фильмами?
– Кажется, он однажды делал фильм.
– Да. Правда, не очень удачный. Ему следовало бы серьезнее отнестись к этому. Необходимо уговорить его.
– Не собираюсь его ни на что уговаривать.
– Почему бы нет? Из вас получилась бы интересная кинозвезда.
– Я не хочу быть кинозвездой.
– Я думал, все актрисы хотят быть кинозвездами.
– Я вовсе не актриса.
– Неужели? Забавно, а мне всегда казалось иначе. Чем же вы тогда занимаетесь?
– Трудно сказать, – ответила я, стараясь не выглядеть слишком грустной. – Правда, трудно сказать. Я просто стараюсь поддерживать себя в форме.
– В форме для чего?
– Не знаю. На всякий случай, вдруг что-нибудь подвернется.
– Вы забавная девушка. Пойдите разыщите Виндхэма, он спрашивал о вас. Думаю, он в коктейль-баре. Попросите его сделать вам коктейль.
– Ладно, – сказала я и отошла от него, спрашивая себя, что именно говорил обо мне Виндхэм Эдмунду и почему тот удивился, узнав, что я не актриса. Какие ужасные вещи говорят друг другу мужчины, когда женщин нет поблизости!
Я не стала разыскивать Виндхэма. Я просто бродила среди людей, ни с кем не разговаривая, быстро пройдя мимо Дэвида, обсуждавшего с Доном сцену застолья, и тут я наткнулась на Джулиана, сидевшего в большом кресле и державшего за руку самую молоденькую девушку из труппы, с хитрой мордашкой.
– Привет, – поздоровалась я, он поприветствовал меня и похлопал рукой по подлокотнику кресла, на который я присела, тогда он взял и меня за руку.
– Как дела? – поинтересовалась я.
– Голова пока цела, – мрачно отозвался он. – А у вас? Что вы думаете об этой пьесе?
– Я ее не видела.
– Вас не было на премьере? Зря… Довольно веселенькая вещица получилась в итоге. Я надеюсь, что она пойдет в Уэст Энде в сентябре, или я снова окажусь без работы.
– Вы кажетесь мне несколько подавленным, – заметила я.
– Я сыт по горло этим городишком, – сказал Джулиан. – Он начинает действовать на нервы. Слишком похоже на тюрьму. Чем вы занимаетесь? Вы ведь даже не работаете?
– Я ничего не делаю. Почти ничего…
– Вам это нравится?
– Не особенно.
– Все вас боятся до смерти, Эмма. Вы знали об этом? Это правда, верно, Мэйвис? – он обращался к худенькой девушке, державшей его за другую руку, которая ответила:
– Истинная правда.
– Я не особенно возражаю, – сказала я.
– Вчера я видел вашу прелестную дочку. Вы гуляли у реки в Фестивал Гарденс, кормили уток.
– Правда? А откуда вы нас видели?
– Из своей гримерной. У меня прекрасный вид из окна.
– Мне нравится гулять там. Думаю, мы перекормили уток вчера. У нас не осталось черствого хлеба, поэтому пришлось купить свежую булку и срезать с нее корку. Кажется, от свежего хлеба им может стать худо?
– Наверное, у них раздуются животы и они все утонут, бедняжки, – сказал Джулиан.
После этого мы замолчали. Я посидела с ними еще минут пять, пока глаза не начали у меня слипаться, а голова клониться на грудь. Тогда я встала и высвободила свою руку из руки Джулиана. Он едва заметил мой жест, продолжая сидеть там, его лицо выражало печаль, которая была хуже откровенных слез. Странно, как привычка выражать свои чувства публично заставляет юношу сидеть в кресле посреди комнаты и горевать во время вечеринки, а не дома в одиночестве.
Едва я покинула Джулиана, как меня перехватил Виндхэм. Увидев, что он приближается, я попыталась выскользнуть за дверь, но та вела в маленькую гостиную, и я оказалась в ловушке. Он спросил, что я думаю о пьесе, и я ответила, что меня не было на спектакле; он поинтересовался – почему, и я сказала, что мне просто не хотелось идти. Он казался мне совершенно непривлекательным: важный, набычившийся, самодовольный. И как это я могла так глупо разозлиться из-за его заявления, что он готов попытаться подцепить Софи Брент или любую другую девчонку, которая будет его слушать?.. Мы заспорили, правда, на пониженных тонах, и через пять минут я ушла, бросив на прощанье, что собираюсь отыскать Дэвида и попросить его проводить меня домой. Но мне нигде не удалось найти Дэвида. Я обыскала весь первый этаж отеля и даже поднялась наверх посмотреть, не сидит ли он где-нибудь там. Наверху я сама решила немного отдохнуть, так там было спокойно и тихо. Я села в кресло в холле. На стенах висели милые картины маслом, изображающие быков, которые мне очень понравились, и большое зеркало в золоченой раме. Пока я там сидела, из одного номера вышел постоялец и пересек коридор в сторону ванной комнаты; на нем был малиновый шелковый халат, он так тихо ступал в своих домашних шлепанцах, словно боялся доносящегося снизу шума.
Отдохнув, я снова спустилась вниз. Дэвида по-прежнему не было видно, и я решила тихонько ускользнуть, но возле самых дверей меня перехватил Эдмунд Карпентер. Он исполнял возложенные на него обязанности хозяина и весь вечер провел у дверей. Мне пришлось задержаться поблагодарить его и пожелать удачных отзывов в прессе. Он спросил меня, что я думаю о человеке, который хочет писать пьесы, а тратит свое время на написание киносценариев в теплом климате. Я пыталась придумать какой-нибудь ответ, когда появился Виндхэм.
– О, домой собрались, – воскликнул он, завидев меня. – Я провожу вас.
– Правильно, – одобрил Эдмунд, – проводите ее домой. Я про себя признала полное поражение.
– Где ваше пальто? – спросил Виндхэм.
– Я без пальто, – ответила я и вышла на улицу.
– Ты – глупый ребенок, – сказал Виндхэм, – сегодня холодная ночь, ты не можешь идти домой в одном платье.
– Попробуй, останови меня, – я быстро зашагала вниз по улочке, ведущей к моему дому. Он догнал меня и схватил за локоть.
– Это глупо, – сказал он, впиваясь в него пальцами, – ты заболеешь и умрешь.
– Перестань относиться ко мне, как к ребенку. Я не ребенок.
– Но ты ведешь себя, как ребенок. Как же иначе я могу с тобой разговаривать?
– С уважением к человеческому достоинству.
– Человеческое достоинство, – повторил он, – человеческое достоинство… Ты не знаешь, что это такое. Ты относишься ко мне, как к слепому идиоту: ужинаешь со мной, пьешь со мной, принимаешь от меня подарки и принимаешь меня за дурака. И теперь еще говоришь о человеческом достоинстве! Ты – ребенок: думаешь, что можешь брать все, ничего не давая взамен!
– Может, и так. Ничего не могу поделать.
Я вся дрожала: холодный ночной воздух проникал под мое тонкое льняное платье. Я не прислушивалась к словам Виндхэма: я торопилась домой, стремясь побыстрее оказаться в постели. Он шел рядом и продолжал упрекать меня за что-то. Я остановилась перед домом, вытащила свой ключ, отперла нашу дверь и повернулась, чтобы попрощаться:
– Спокойной ночи, уходи и оставь меня в покое, – прошептала я гневным шепотом, потому что боялась, что Дэвид не спит и, лежа в кровати, прислушивается к моему возвращению.
– Ты понимаешь, – сказал Виндхэм, – что я скоро уеду? У меня есть еще кое-какие дела, и потом все.
– Ну, все, так все, – согласилась я, – значит, настанет конец этой исключительно бесплодной связи, – и вошла в гараж. Я попыталась закрыть дверь у него перед носом, но он перехватил ее, зашел вслед за мной и собирался уже схватить меня, когда я услышала шорох и последовавший за ним грохот у себя за спиной. Я обернулась посмотреть, что это могло быть: освещение было крайне скудным, но и Виндхэм и я легко узнали Дэвида и Софи, лежащих на упаковочных ящиках у подножья лестницы. Софи вскочила на ноги, а услышанный нами грохот произвел Дэвид, запутавшийся в ящиках и пытающийся освободиться. Софи принялась застегивать молнию на платье, я заметила светящуюся белизну ее плеч. Мы все четверо застыли и смотрели друг на друга. Я была в бешенстве. Дэвид заговорил первым.
– Я думал, ты наверху, Эмма, – сказал он. – Я искал тебя на вечеринке, но ты уже ушла.
– Я думала, ты наверху, Дэвид, – эхом откликнулась я. – Я искала тебя на вечеринке, но ты уже ушел.
– Я не ожидал, что ты вдруг войдешь.
– А я не ожидала, – начала я, но замолчала, потому что не знала, чего же именно я не ожидала.
Некоторое время все молчали, потом Дэвид помог Софи застегнуть молнию на платье. Виндхэм положил руку мне на плечо, пытаясь выразить то ли сожаление, то ли преданность, то ли сочувствие, – что-то в этом роде. Помню, я посмотрела в лицо Софи и увидела, что даже в такой реальной жизненной ситуации она не умеет играть: ее лицо выражало лишь бессмысленное изумление. Я видела, что никто ничего не собирается делать, поэтому быстро взяла себя в руки и твердо сказала:
– Ну, хватит стоять и мерзнуть. Я собираюсь сейчас в кровать и меня не волнует, кто из вас проводит Софи домой, но, думаю, кому-то необходимо немедленно это сделать, – и я пошла вверх по лестнице. Мои слова вызвали приглушенный хор голосов этой троицы: «С тобой все в порядке, Эмма?», «Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?». Я проигнорировала их и прошла прямо в свою спальню, где первым делом включила электрокамин. Я знала, что именно Дэвид поднимется вслед за мной, хотя, было бы более резонно, если бы это сделал Виндхэм. Я сидела перед искусственным огнем, пытаясь согреться, когда вошел Дэвид.
– Они ушли? – спросила я.
– Да, они ушли, – ответил Дэвид, начиная раздеваться. Я тоже разделась, молча забралась в постель и откинулась на подушки. Дэвид тоже лег и выключил свет. Мы оба уснули прежде, чем решили, кто же первым нарушит молчание.
На следующий день, пока я завтракала, умывалась и убирала кровать, я все время думала об этом. Мне было совершенно ясно по их лицам, что для Дэвида и Софи это не было случайностью: то, что я видела, продолжалось регулярно и, очевидно, на более серьезной стадии, чем у нас с Виндхэмом. Теперь все встало на свои места: конечно, Софи всегда была поблизости, но вовсе не из-за меня, а из-за Дэвида. И ее визиты стали реже в последнее время, потому что она заполучила его. Я была полностью обезоружена ее откровенным восхищением Дэвидом: все эти замечания, типа: «Где ваш муж-красавец?», казались мне такими же ничего не значащими, как любые другие слова, слетающие с ее прелестных губок. У меня совершенно не было никаких подозрений относительно них обоих, а ведь я не считаю себя слишком доверчивой или легковерной. Просто представить себе невозможно: я еще могла понять, что Софи хочет его, но не то, что он может возжелать ее. Он всегда был таким грубо откровенным по отношению к глупости и бесталанности, а Софи была типичной соблазнительницей, которая обычно вызывала в нем лишь презрение. Никто не воспринимал ее всерьез, так почему он повел себя иначе? Я сама серьезно к ней не относилась: я снисходила до нее, я защищала ее перед другими, вроде Джулиана, Невиля или Виолы, которые смеялись над ней, я считала себя единственным человеком, который заметил в ней природную, инстинктивную обаятельность. Я вспомнила, как старалась хвалить ее и как Дэвид тогда ничего не говорил; теперь я видела, что мои слова не остались для него незамеченными. Ее постоянное присутствие льстило моему тщеславию, а поскольку я считала ее безвредной и не заслуживающей внимания, то была готова видеть в ней только хорошее.
Теперь я поняла, что недооценивала ее. Она не была безвредной, в ней было нечто, о чем я не задумывалась. Мне всегда казалось невероятным, чтобы мужчина полюбил женщину исключительно за красивые глаза или стройную фигуру. Но вот мой пример: я влюбилась в Виндхэма, которого не знала и не понимала, чья личность меня вообще не волновала.
В то утро Дэвид ушел, не сказал ни слова. Мне пришло в голову, что мы вообще с ним больше никогда не заговорим, а будем просто сосуществовать вместе в полном молчании. Такие случаи бывают. Я пыталась все время что-то делать по дому, чтобы не задумываться ни о чем, но время от времени ловила свое бледное отражение в зеркале, глядящее на меня с любопытством. И тогда я впервые поняла: в любом другом веке, кроме нашего, я была бы настоящей неудачницей, которая никогда не вышла бы замуж и в лучшем случае стала бы синим чулком или опорой церкви. В то время, как Софи Брент была бы в средние века на своем месте: созданная для интрижек, страстей и супружеской неверности. Она прекрасно чувствовала бы себя в любом веке. А я еще пыталась жалеть ее!
К обеду Дэвид так и не появился. Флора продолжала спрашивать:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23


А-П

П-Я