https://wodolei.ru/catalog/bide/pristavka/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Ирина Волкова
Уж эти мне мужчины




« Уж эти мне мужчины»: АСТ; Москва; 2005
ISBN 5-17-027039-9
Аннотация

Страсти испаноязычного телесериала в сочетании с суровой блатной романтикой колымских лагерей — взрывной коктейль!
Немыслимая криминальная интрига, сводящая в безумном круговороте событий воровских авторитетов из России, благородных (и не совсем благородных) аристократов из Средиземноморья и прекрасных авантюристок со всех концов света…
Где такое возможно?
Конечно, у нас.
Потому что у нас возможно все!..

Ирина Волкова
Уж эти мне мужчины

На зону номер 227А, затерявшуюся в дебрях тайги примерно на полпути между Ангарой и Подкаменной Тунгуской, опустились морозные сибирские сумерки. Кутаясь в тулупы, на вышках скучали часовые, из пастей собак вырывались густые клубы пара. До возвращения с лесоповала построенных в колонны зэков оставалось примерно с полчаса.
На проржавевшей плите лагерной кухни, фырча, как загнанный жеребец, кипела огромная алюминиевая кастрюля с тщательно выцарапанной на ее матовом боку надписью: «Люби меня, как я тебя». Ходили слухи, что автором этого нежного послания был Бубновый Валет, мотавший срок за нападение на родную тещу с целью нанесения тяжелых телесных повреждений, но сам он в этом не признался бы даже под дулом пистолета. Однажды, выкурив пару косячков контрабандной марихуаны, Бубновый Валет в порыве откровенности поведал своему соседу по камере, что звуки, издаваемые кипящей кастрюлей, напоминали ему стоны жены в разгар их недолгого медового месяца. Это признание и стало основанием для подозрений, но, поскольку автор надписи намеренно изменил почерк, докопаться до истины в этом тонком вопросе так и не удалось.
Итак, неутомимая кастрюля урчала и фыркала, взывая о любви, но погруженный в свои размышления дежурный по кухне оставался глух к ее настойчивым призывам. Василий Ахиллесович Христопопулос — лагерная кличка Джокер, сын грека-контрабандиста и виолончелистки, получивший срок за мошенничество, с вдохновением истинного художника снимал кожуру с картофелины, напоминавшей своими формами дебелое туловище женщины кисти Рубенса. Вася, изголодавшийся по прекрасному полу за два года навязанного ему государством и правоохранительными органами одиночества, снимал кожуру с картофелины так, как он снимал бы с Клаудии Шиффер вечерний туалет от Валентино, — медленно и осторожно, словно чувствуя под своими пальцами упругую прохладу золотистой кожи, сгорающей от страсти модели.
— Дароб алары? — громыхнул у него над ухом сочный раскатистый бас.
Вася вздрогнул и выронил картофелину. Клаудиа Шиффер исчезла, и вместо ее чарующего полуобнаженного тела глазам Васи предстала гораздо менее отрадная картина — коренастая фигура местного бугра Семена Аристарховича Полианчика по кличке Валькирий.
— Алары учугей! — с трудом скрывая разочарование, по-эвенкийски откликнулся Вася.
Зэки зоны номер 227А обожали это приветствие. «Дароб алары?», или «Здравствуй», в дословном переводе с языка луноликого местного населения означало «Хорошо ли сидишь?», а ответное приветствие — «Алары учугей!» — переводилось как «Сижу хорошо!».
Отвечая: «Сижу хорошо!», Вася не кривил душой. Благодаря легкому, веселому характеру и неотразимому обаянию прирожденного мошенника Вася отлично ладил не только с тюремным начальством, но, главное, он ладил с местными паханами — Валькирием и Косым.
Семену Аристарховичу, за долгие годы отсидки научившемуся читать души братьев по нарам как раскрытые книги, не представляло особого труда догадаться, о чем мечтал Вася, лаская увесистую картофелину, и Васино разочарование нисколько не обидело его.
— Ну как, она была хороша? — лукаво подмигивая, поинтересовался он.
Вася слегка покраснел.
— Пожалуй, Нонна Мордюкова вчера была лучше, — задумчиво произнес он. — Мы занимались любовью в окопе, на пропахшей потом шинели, и в бок мне все время впивалась винтовка с зарубками на прикладе.
Валькирий захохотал.
— Ничего, через недельку ты выйдешь отсюда и разыщешь свою Нонну Мордюкову, — обнадежил он Васю.
— Боюсь, она будет ездить на оленях и носить бикини из шкуры росомахи, — пессимистично заметил тот. — В это время года не так легко добраться до города, где есть аэропорт.
— Бикини из шкуры росомахи — это уже кое-что, — мечтательно сказал пахан. — Мне такое не светит еще три года семь месяцев. Ты у нас счастливчик. Кстати, подобрать себе симпатичную аборигенку сможешь уже завтра вечером. Начальник лагеря объявил, что в честь какого-то там национального праздника Эвенкии, типа Дня большой оленьей упряжки, местные артисты дадут благотворительный концерт. Ходят слухи, что выпускницы балетной школы поселка Потоскуй собираются исполнить танец маленьких лебедей.
Вася сморщился. Мама-виолончелистка, хоть и была весьма посредственным музыкантом, ухитрилась привить сыну искреннюю любовь к классической музыке и классическому же балету. Обожавший Чайковского Джокер не мог представить себе, во что ухитрятся превратить «Лебединое озеро» низкорослые и кривоногие эвенки Потоскуя.
Вася видел этот поселок с баржи, которая медленно, но неотвратимо влекла его вверх по Ангаре к поселку Кежма, откуда их этап должен был уже по суше отправиться в лагерь.
— Это Потоскуй, — объяснил ему вор-рецидивист по кличке Гнусавый. — Чуть выше по течению расположены деревни Погорюй и Кукуй.
— Здесь все названия такие веселые? — поинтересовался Вася. — А что-нибудь вроде «Лас-Пальмас» или «Кочабамба» тут не найдется?
Гнусавый посмотрел на Васю с неодобрением. У него еще вчера кончились сигареты, и потому он не был расположен шутить.
— В Магадане есть гостиница «Южная», — мрачно сплюнув за борт, сказал он и отвернулся.
«В конце концов, потоскуйские лебеди лучше, чем ничего», — подумал Джокер, подбирая с полу картофелину, бывшую Клаудиу Шиффер, и безжалостно бросая ее в кипящую кастрюлю. Так сказать, «в набежавшую волну».
— Да здравствует День большой оленьей упряжки, — сказал он, обращаясь к Валькирию.
Альберто Иньяки, маркиз де Арнелья, с трудом разлепил налитые свинцом веки и с недоумением уставился на расплывчатые очертания предмета, находящегося в непосредственной близости от его носа. Маркиз, излишне склонный к любопытству, задумался о том, что могло поутру находиться в его постели, а в том, что он проснулся именно в своей постели, Альберто не сомневался. Его мать, Мария Тереза де Арнелья, питала слабость к аромату жасмина, и постельное белье в спальнях замка столь сильно благоухало жасмином, что, даже не открывая глаз, Альберто мог безошибочно догадаться, где он находится — у себя дома или в постели очередной красотки.
Маркиз глубоко вздохнул, прогоняя остатки дремоты. Очертания интересующего его предмета стали чуть более отчетливы, и он идентифицировал его как лодыжку изящной женской ножки. Это открытие его обрадовало, но по-прежнему оставался нерешенным самый главный вопрос — кому принадлежала эта ножка. Альберто еще раз вздохнул и скользнул взглядом вдоль конечности, переходящей в плавный округлый изгиб, полуприкрытый благоухающей жасмином простыней.
— Сто двадцать семь сантиметров, — безошибочно прикинул маркиз, — самая длинная в мире женская нога, занесенная в Книгу рекордов Гиннесса.
— Мириам! — позвал он, мягко похлопав по выступающей из-под простыни округлости.
Простыня зашевелилась, и из-под нее выглянуло изящное, точеное личико с растрепанной гривой угольно-черных волос.
— Дорогой, когда мы поженимся? — требовательно и капризно спросила девушка.
Альберто издал тихий стон и прикрыл глаза.
«Когда у скарабеев вырастут перья», — подумалось ему.
День начинался не так хорошо, как он ожидал.
— Любовь моя, но ведь мы с тобой знакомы всего три дня, и это — лишь первая ночь, которую мы провели вместе, — дипломатично заметил он. — Тебе не кажется, что мы недостаточно хорошо знаем друг друга, чтобы именно сейчас заводить такой разговор?
— Что значит время для истинной любви? — с типично андалузской патетикой воскликнула Мириам. — Я поняла, что ты мужчина моей жизни, как только увидела тебя. А сегодня ночью, когда ты, мой сладкий сексуальный Терминатор, вошел в мое тело, как неистовый тигр, мне явилась святая дева Иммакулада Консепсьон и поведала, что волей небес нам суждено стать мужем и женой.
«Сладкий сексуальный Терминатор?.. Вошел в мое тело, как неистовый тигр? — с ужасом повторил про себя Альберто. — Где она только набралась такой лексики? Похоже, дочь деревенского сапожника навсегда останется дочерью сапожника, будь она трижды фотомоделью».
Зная по опыту, что обсуждать стилистику речи с представительницами прекрасного пола — занятие бессмысленное и иногда даже опасное, маркиз не стал спорить.
— Ну, если сама святая дева Иммакулада Консепсьон сообщила тебе, что нам суждено пожениться, значит, так тому и быть, — пожал плечами он. — По правде говоря, я просто не в состоянии обсуждать вопрос о свадьбе до завтрака.
— Но после завтрака мы поговорим? — продолжала настаивать на своем обладательница самых длинных в мире ног.
— Конечно, поговорим, мой гиннессовский ангел, — лицемерно пообещал маркиз, в то время как его ум лихорадочно перебирал возможные варианты спасения.
«А ведь мама предупреждала меня: на пушечный выстрел не приближаться к Мириам, — сокрушенно подумал он. — Но какой мужчина устоит перед ножками из Книги рекордов?»
Мириам Диас Флорес, дочь скромного деревенского сапожника, выросшая и получившая воспитание в крошечном андалузском селении Гвардавака, что в переводе с испанского означает «Стереги корову!», не обладала излишними и бесполезными познаниями в области литературы, искусства или классической музыки. Недостаток образования ей заменяли крайне развитое честолюбие, бульдожья хватка и твердо усвоенные правила, что хорошо, а что плохо.
В пятнадцать лет Мириам, соблазнив престарелого мэра соседнего городка, стала победительницей местного конкурса красоты «Сеньорита Домашний сыр». Когда в результате обмеров неожиданно выяснилось, что андалузская смуглянка обладает самыми длинными в мире ногами, она в один миг стала предметом национальной гордости Испании. О ногах Мириам трубили все газеты и журналы, их демонстрировали по телевидению и расклеивали в рекламных плакатах по всей стране.
Однако счастье длилось недолго. Хотя Мириам и заключила несколько выгодных контрактов, ей никак не удавалось стать суперзвездой. Возможно, ей не хватало ума, честолюбия, расчетливости или изысканных манер, культуры, умения показать себя с лучшей стороны — кто знает! Годы летели незаметно, а, как известно, время для модели — самый страшный враг.
В двадцать лет Мириам поняла, что стать второй Наоми Кемпбелл ей не светит, и, отчаянно не желая вновь погружаться в пучину бедности и забвения, твердо решила выйти замуж за очень большие деньги. Удачно блеснув своими знаменитыми конечностями перед Лоренцо Сарасола, самым богатым судовладельцем Испании, она без труда соблазнила пятидесятидвухлетнего богача и, продемонстрировав ему виртуозно отточенное регулярными упражнениями искусство секса, настолько задурила голову престарелому донжуану, что он твердо решил развестись со своей изрядно потрепанной жизнью половиной и жениться на длинноногой красавице.
Пенелопа, жена Лоренцо, приняла предложение о разводе с огорчившим судовладельца энтузиазмом.
— Ты получишь свою свободу и свою костлявую андалузскую шлюшку, старый бестолковый кобель, — демонстративно и оскорбительно расхохотавшись, заключила Пенелопа. — Но эта девка слишком дорого обойдется тебе — ровно в половину твоего состояния.
Жестокая реальность, как айсберг, неожиданно вынырнувший из тумана, разнесла в щепки утлую лодчонку романтической страсти. Лоренцо ни за что на свете не желал терять половину своих кораблей.
— Не понимаю, что со мной произошло, — жаловался он своему адвокату. — С каких это пор я начал думать членом, а не головой?
Адвокат сочувственно поджал губы.
— Еще не все потеряно, — сказал он. — Если ты докажешь, что твоя связь с Мириам прекратилась до подачи заявления на развод, жена не сможет отсудить у тебя половину имущества.
— Ты не знаешь Мириам, — пессимистично заметил судовладелец. — Она считает, что заглотила жирного червя, и ни за что не выпустит наживку. Я влип.
— Ты плохо знаешь женщин, — заметил адвокат. — Стоит показать твоей модели более привлекательную приманку, и ты в один миг станешь свободен. У меня на примете есть такой червь…
Две недели спустя журналы опубликовали фотографию, на которой полураздетая Мириам Диас Флорес страстно целовалась в машине с итальянским герцогом Лекиньо, который был знаменит тем, что, не имея ни гроша за душой, тем не менее вел роскошную жизнь, соблазняя богатых дам звучностью своего титула и блеском черных похотливых глаз. Привлекало внимание то, что дело было поздним вечером, но свет в машине был услужливо включен, словно приглашая фотографов как можно выразительнее запечатлеть любовную сцену.
Герцог Лекиньо получил свои сто тысяч долларов, Лоренцо Сарасола устроил бурную и некрасивую сцену ревности, после которой окончательно порвал с надоевшей моделью, Пенелопа получила развод и приличное содержание. Все были довольны, и только Мириам осталась на бобах. Ей было уже двадцать три года — возраст почти критический для профессии манекенщицы.
С присущей ей бульдожьей хваткой Мириам вцепилась в Гонсало, сына герцогини Альмы, наследника самого большого состояния Испании. Были страстные ночи и бурные объяснения в любви, но, как всегда, судьба-злодейка, на сей раз принявшая обличье жестокосердной герцогини-матери, вновь разрушила матримониальные планы искательницы сокровищ.
1 2 3 4 5


А-П

П-Я