https://wodolei.ru/catalog/unitazy/sanita-luxe-classic-101103-grp/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Мы и по следу найдём Семена. Сейчас надо возле этой наледи сделать круг, придерживаясь леса. А возле леса заметить лыжню нетрудно уж.
За ложком в перелесках Георгий обнаружил еле приметный след лыж и повёл по нему отца. А вскоре Векшины вышли на другую, более свежую лыжню, она пересекала старую.
— Это след Семена, вчера прошёл, — сказал Яков Тимофеевич. — Однако куда прошёл, в какую сторону? Ближе к дому ему надо идти, на север. Айда сюда, за мной иди.
Отец вышел вперёд и быстро заскользил по снежному желобку.
— Нет, постой, тятька! — крикнул Георгий. — Надо точно определить, куда шёл Семён. А то будем зря ходить по лесу. Станем искать в одной стороне, а он, может быть, в другой.
— А ты как определишь? Ведь на заснеженной лыжне не написано, куда шёл человек. Когда лыжник идёт с палками, тогда можно определить. А ведь охотники с палками не ходят.
— Постой, отец, постой! Я сейчас узнаю.
Парень подошёл к лыжне и осторожно стал сметать с неё шубёнкой свежий, наносный снег. Свежий снег был мягкий, рыхлый, а старый — примятый, твёрдый, точно спрессованный.
Яков Тимофеевич подошёл к сыну, усмехнулся:
— Семён-то написал тебе, что ли, куда отправился?
— А вот и «написал». Хотя ты и старый охотник, а следопыт из тебя плохой. Вот, смотри теперь лыжня чистая. А на ней поперечный рубчик. Видишь? Когда Семён-то поставил ногу, чтобы оттолкнуться вперёд, тяжесть всего тела сосредоточилась на ней, лыжа вдавилась глубже в снег почти на целый сантиметр, на лыжне получалась ступенечка, уступчик. А уступчик, гляди, с этой стороны, с южной. Выходит, Семён-то шёл не на север, а совсем в другую сторону, вот бы и получилось: ты ищешь парня, а сам идёшь от него. Эх, тятька, тятька!
— Да у нас, сынок, в роду не было таких охотников, которых приходилось бы разыскивать в трех соснах… Семён-то, видно, не в нас с тобой пошёл, он весь в мать. Та тоже как-то пошла на болото за клюквой и целый день проплутала возле самого дома. А вечером, когда корова заревела во дворе, соскучившись по своей хозяйке, мать и вышла на её зов… Отпустить уж, что ли, Семена в Глухариное стойбище? Ручкой-то да карандашом он лучше станет владеть, нежели ружьём. Как ты думаешь, Георгий?
— Что ж, отпустить, так отпустить, В аймаке-то, пожалуй, больше от него будет толку. Пускай уж роется там в книгах, душа у него к этому расположена. А в двух-трех улицах посёлка, наверное, не заблудится.
Этот разговор с отцом о Семёне вызвал у Георгия горделивые мысли, впервые появившиеся. Ведь как же, отец сказал: «Семён не в нас с тобой пошёл». Даже посоветовался насчёт брата. И уже не Гошкой назвал, как всегда, а Георгием. И в сознании юноши зародилось, стало расти какое-то новое, ещё не изведанное чувство, понимание того, что он уже становится большим, взрослым человеком, настоящим охотником. И это чувство, вдруг пробудившееся, ему захотелось как-то выразить, высказать, излить. И он, подражая отцу, закричал во весь свой голос, выпятив грудь:
— Ого-го-о, Семён! Где ты?
Но голос, нарочито низко взятый, сорвался на дискант, тут же затерялся в пурге, в вое ветра.
Тогда парень подозвал к себе собак:
— Стрела, Хриплый!
Когда собаки подбежали к нему, он подзадорил их:
— Давайте, давайте вперёд! Ищите!
Собаки, все время шедшие по пятам, стремглав кинулись по вчерашней лыжне. Георгий тоже прибавил шагу.
Яков Тимофеевич стал от него отставать. У старого охотника тоже были свои мысли.
«Гошка-то скоро запинает меня, — думал он, глядя в спину живого, подвижного юноши. — Пройдёт несколько лет, и Георгий будет главным охотником в роду Векшиных и, кто знает, может быть, станет знаменитым добытчиком зверя. Я жил и промышлял по старинке, медленно, крупинками копил сам и перенимал у других опыт и сноровку, а мой младший сын сразу пришёл в лес, как в свой родной дом, сразу разобрался, где что лежит. Здесь все ему знакомо, все известно. И все ему даётся легко, и учиться-то ровно ему уже больше нечему. А ведь парню едва стукнуло пятнадцать годов. Что из него будет, когда он войдёт в возраст, в силу, постигнет всю мудрость таёжной жизни?»
Собаки, скрывшиеся из глаз, через некоторое время вернулись к охотникам, поласкались возле них, виляя хвостами, а затем снова кинулись по лыжне вдаль.
— Ну, видно, Семён где-то недалеко, — сказал Яков Тимофеевич.
И начал кричать. Сделал два выстрела.
Из чащи опять выбежали собаки, посидели на опушке ельника, дождались хозяев и снова устремились вперёд.
— Собаки что-то нашли, зовут, — сказал Георгий. — Прибавляй, тятька, шаг.
Вскоре Векшины подошли к пепелищу, оставленному Семёном.
— Ого, тут ночёвка была! — воскликнул Гошка, подходя к широкой куче обмякших еловых веток, точно ошпаренных кипятком. — На пепле спал Семён, на хвойной подстилке. Тепло ему было, как на печке. Догадался все же, как надо спать, чтобы не замёрзнуть в лесу.
— А где же сам Семён? — спросил отец.
— Минувшую ночь здесь был.
— Почему так думаешь?
— А сунь-ка руку под ветки. Там ещё тепло. И на ветках, видишь, нет снега, он тает.
— Верно, Гошка. Семён должен быть где-то поблизости. Надо покричать его.
И он приложил ладони ко рту.
Кричали оба, отец и сын. Прислушивались и снова кричали. Ответа не было. В вершинах деревьев шумел только ветер, вихрил снег, позванивал голыми ветками осинок на вырубе, точно хрусталём.
Обследуя обстановку, в которой ночевал брат, Георгий заметил на сероватой коре старой ели следы дроби.
— Вот, смотри, Семён стрелял. Видно, ружьё пристреливал. В мишень бабахнул.
— Откуда взял, что в мишень? По-моему, Семён стрелял по зверю, зверь-то взбирался по дереву вверх, он стрелял.
— По зверю он не мог стрелять.
— Почему не мог?
— Очень просто. По зверю он мог стрелять с подхода, второпях. А тут все рассчитано. Вот он отсюда подошёл к дереву, обломал сухие ветки, повесил мишень и отошёл в сторонку на десять шагов, потом выстрелил, вон и пыж валяется. Заряд лёг кучно, в самый центр ствола ели.
— Постой, постой, — перебил отец. — А это что? Посмотри-ка! Вот шерстинки куницы, их вбило дробью в дерево.
— Шерстинки, да. Но, тятька, ты соображаешь? Ведь чтобы вбить их так в дерево, кунице нужно было прильнуть к самому дереву. А ей это незачем было делать. Если бы она хотела спастись на ели, то махнула бы на неё единым духом, а не ползком. Тут что-то происходило загадочное.
— Ну, ты уж выдумываешь, сынок. У вас, у молодых, все не просто, все загадочное. Книжки разные читаете о приключениях, о следопытах, потом воображаете из себя тоже, будто тайны разгадываете, героями становитесь. Давно ли было, прибегает Семён, хватает ружьё, меня зовёт: «Отец, пойдём скорее, по берегу прошёл сохатый, за сохатым гнался медведь. След совсем свежий, пойдём!..» Я пошёл, посмотрел. А это из Глухариного стойбища на Сырой стан охотник Кешка гнал корову. Кешка-то был в унтах, без каблуков, а Семён принял его за Топтыгина.
— То Семён ведь.
— А Гошка разве не может ошибку сделать? Так-то. Однако пойдём дальше. Скоро темнеть будет. Самим бы нам не пришлось заночевать в лесу.
След Семена от пепелища повёл вначале к дому, потом стал все больше и больше отклоняться на юго-запад, в горы. Яков Тимофеевич недоумевал, зачем же Семёну понадобилось идти в противоположном направлении от Векшинского стана, но он молчал. Георгий тоже сперва шёл молча, а потом стал заметно волноваться.
— Ну и оболтус наш Семён! Прёт куда-то к лешему, в Каменный хребет. После куницы медведя, наверно, захотел убить.
Незаметно наступили сумерки. Векшины отемнели и остановились на ночёвку в ельнике. Буран стих. На небе в морозной пыли появились мелкие звезды. Яков Тимофеевич достал из сумки охотничий топорик.
— Ночь-то долга, — сказал он. — Чтобы нам не ляскать зубами, давай хорошенько оборудуем свой ночлег.
Выбрав самую большую и густую ель, он разжёг возле неё костёр. Затем обрубил часть нижних веток, лежащих на земле. Под елью у ствола образовался почти глухой шалаш. Из поваленных сухих деревьев старик вырубил два длинных чурбака, сделал в них пазы, как делают в стенах деревянного дома, и положил чурбаки один на другой, паз к пазу, между кольями, у самого входа в шалаш. Потом параллельно им через метр положил ещё два таких же чурбака. В пазы между чурбаками наклал раскалённые угли. Угли и медленно горящие чурбаки дали тепло.
Перед входом в шалаш получилось нечто вроде отапливаемого коридора. Накидав под дерево еловых веток, Яков Тимофеевич сказал сыну:
— Вот так-то ладно будет, тепло, как на полатях.
Георгий снял полушубок, положил рядом Стрелу и накрыл себя и собаку с головой.
Отец сделал три выстрела, покричал Семена — ответа не было — и лёг возле сына.
Семена они нашли на другой день к полудню. Парень возвращался от Каменного хребта усталый, осунувшийся. Звонкий, с ввалившимися боками и опущенным хвостом, уныло плёлся за ним по пятам и даже не кинулся навстречу своим друзьям — Стреле и Хриплому.
— Ты что же, — напал на брата Георгий, — не знаешь, где юг, где север? Заплутался на своём стану! Ведь на южной стороне деревьев больше ветвей, а на северной меньше. И на северной стороне внизу на стволах растёт мох. Разве ты не мог этого определить? Эх ты, тюхтяй!
— Да я совсем и не плутал, — угрюмо сказал Семён, облизывая обсохшие губы.
— А что же ты делал?
— Я ходил за лосем. Как только убил куницу у Хрустального ключа, мне под руку подвернулся сохатый. Он лежал в ельнике. А как услышал выстрел, поднялся и пошёл в горы, зашумел, запыхтел. Я тут же за ним. Вот и ходил.
— И не убил?
— Я бы его взял, да Звонкий подвёл. Плохо держит крупного зверя… А куница — вот она. Прямо в голову бабахнул… Да ещё белку вот добыл. Думаю, дай стрельну ей в живот, попробую, убойное это место или нет? Оказывается, убойное… А лося я всё равно возьму. Маленько отдохну дома — и в поход. Я теперь знаю, где он жирует. Все рябинки объел в горах.
— Ты рябинки объел, — съязвил Георгий.
— Не я, а сохатый. Разве ты не знаешь, чем сохатые питаются?
— Ну, ну, знаю. А у тебя, брат, фантазия здорово работает. Из тебя хороший лесовик получится.
Гошка локтем подтолкнул отца и подмигнул ему: дескать, врёт наш Семён, как заправский охотник.
По дороге домой Яков Тимофеевич сказал старшему сыну:
— Ты, Семён, можешь, однако, ехать в большое стойбище. Я пошлю записку аймачным начальникам, тебя там сразу устроят. Люди меня в Глухарином шибко знают, на почётное место садят. Станешь там бумаги писать или книги выдавать. Слышишь, сын? Только помни, крепко помни: всякое дело, какое дадут, надо любить. Без любви к делу нигде не найдёшь счастья. А без счастья какая жизнь?
Семён вдруг вспыхнул, раскраснелся, схватил отца за рукав, остановил:
— Нет, отец, нет! В Глухариное я не поеду. Буду охотником. Я уже начинаю разбираться в «лесной книге». Даю тебе честное комсомольское слово. Она станет моим первым, главным учебником жизни. Где-то я вычитал: дескать, на ошибках мы учимся… Гошка, дай твою руку! В следующий раз вместе пойдём на промысел. Ладно?
— Ладно, — свысока, как большой, сказал Георгий, — если не станешь задирать передо мной нос.

1 2 3 4 5


А-П

П-Я