https://wodolei.ru/catalog/vanni/iz-kamnya/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

он поехал заниматься исследовательской работой по истории религии, как стипендиат реформатской церкви. Писал монографию о Кальвине.
— Весьма характерная деталь для разведки периода правления Хорти, — едко заметил полковник Герман. — Ласло Деак — преступник, коммунист, осужден к пятнадцати годам тюремного заключения, а его младшего брата с секретным заданием направляют в Швейцарию! — Он поднял голос. — В Швейцарию, кишащую русскими и английскими шпионами.
— Его направили на работу потому, — с известной остротой возразил Шимонфи, — что знали о его ненависти к старшему брату. Габор Деак уже тогда был антикоммунистом, причем глубоко убежденным. До того как взять его в кадры, мы несколько месяцев подряд вели за ним наблюдение и оперативно изучали его. Прапорщик Деак всегда с честью выполнял свои задания.
Полковник Герман невольно залюбовался капитаном Шимонфи, стройным, с хорошей офицерской выправкой. Наверное, ему понравилась страстность, с которой тот защищал своего друга. Он покивал головой и перевел взгляд на майора Мольке.
— Зачитайте сообщение нашего московского агента 4/5.
Майор, подойдя к сейфу, достал оттуда папку и раскрыл ее.
— Если позволите, господин полковник, сначала я зачитаю донесение агента Лоза.
— Лоза? А, помню. Читайте, майор.
Мольке вынул из папки один листок и, поясняя подполковнику Мадяри, сказал:
— Это донесение 1942 года. В то время я был начальником агентурной разведки и контрразведки бронетанкового корпуса «Принц Евгений». Нашему корпусу был придан штрафной батальон из политических заключенных. Мне удалось внедрить свою агентуру в ряды политических и даже завербовать одного уважаемого всеми коммуниста, который, — он заулыбался, — который при «крещении» получил имя Лоза.
На лице полковника появилась гримаса: видно, ему не нравилось многословие Мольке и неуместный юмор; желая поторопить майора, он сделал ему знак рукой и заметил:
— Давайте, Мольке, по существу.
— Донесение Лозы от 20 октября 1942 года. Цитирую: «Вчера вечером Ференц Дербиро поссорился с Ласло Деаком. Вот запись их разговора: „Дербиро: „Я бы на твоем месте задушил такого братишечку. А ты еще его защищаешь? Так вот знай: это он меня провалил“. Присутствовавший при их ссоре Бела Моргош заметил: „Лаци, все же знают, что твой младший брат — полицейский шпик“. На это Ласло Деак возразил: «Может быть, оно в самом деле так выглядит. Только однажды вы все удивитесь…“
Мольке положил листок с донесением в папку, хотел что-то добавить от себя, но полковник Герман махнул рукой и посмотрел на Шимонфи.
— Ну что скажете, господин капитан?
Шимонфи ответил не задумываясь:
— Это донесение ровным счетом ничего не доказывает. Ласло Деак защищал своего брата, и только. На одном незначительном случае построить какую-то следственную версию было бы величайшей смелостью и тем более считать Габора Деака русским агентом Ландыш.
— Но мы делаем выводы совсем не на основе этого случая. Читайте дальше, Мольке.
Майор достал из папки другой листок.
— Донесение 4/5 от 27 августа 1944 года из Москвы. То есть документ двухмесячной давности. «Ференц Дербиро получил указание нелегально проникнуть в Будапешт. Его явка в столице будет находиться на квартире моего агента Лозы. Считаю необходимым доложить, что вербовку Лозы мы держали в тайне, так что даже его друзья не знают, что он мой агент с 1942 года. Дербиро прибудет на квартиру Лозы с паролем: „Будапешт“. На явочной квартире он должен встретиться с другим коммунистом, также направленным в Венгрию из Москвы. Помимо этого, Дербиро рассказал агенту 4/5, что в свое время неправильно судил о Габоре Деаке».
— Это, по-вашему, тоже не подозрительно, господин капитан?
Шимонфи помедлил с ответом.
— Подозрительно, господин полковник. Но, может быть, Дербиро и его дружки просто хотят скомпрометировать Габора Деака в наших глазах?
— Возможно, но только в том случае, если бы они знали, что 4/5 наш человек, — сказал полковник Герман. — К счастью, они этого не знают. Скажите, Шимонфи, когда прапорщик Деак попал в следственную группу контрразведки?
— Десятого сентября 1944 года. Весной он по шведскому паспорту возвратился из Женевы. Мы зачислили его в негласный состав. А в прошлом месяце я получил приказ господина начальника генштаба призвать его на службу.
Мадяри подал знак, что собирается задать вопрос.
— Вы не могли бы сказать, где в настоящее время находится тогдашний начальник генерального штаба?
— Его местонахождение мне неизвестно.
— Тогда я помогу вам. Он бежал и скрывается под видом монаха.
— Этого я не знал, — Шимонфи унижала атмосфера такого «совещания». Среди этих четверых, рассевшихся вокруг, он вдруг почувствовал себя подозреваемым, на допросе. Он даже пожалел, что спорил с ними. Но нет же, нет! — протестовало в нем чувство дружбы, которое он питал к Деаку. Надо бороться за правду до тех пор, пока это будет возможно, ведь здесь речь идет уже не только о Деаке, а о гораздо большем, может быть, о будущем страны. Шимонфи хотел высказаться, но его остановил голос Мадяри:
— Вы не видите или не хотите видеть взаимосвязи всего происшедшего, господин капитан! Хорти и его прихвостни пытались найти способ выйти из войны, заключив сепаратный мир. Укрывали английских офицеров прямо в регентском дворце. Установили радиосвязь с базами англосаксов в Италии. Полиция объявляет государственный розыск руководителей «Венгерского фронта», а Хорти и его приспешники ведут с этими людьми переговоры. Конечно же, вам не показалось странным, Шимонфи, почему это отдал такое удивительное распоряжение начальник генерального штаба: призвать на службу в разведку Габора Деака. Правильно, Шимонфи, ведь 10 сентября доверенный человек Хорти уже вел переговоры в Москве. Цель вашего дорогого адмирала Хорти в ток и состояла, чтобы с помощью своих приверженцев захватить в городе и стране ключевые позиции.
— Прошу прощения, — вмешался Мольке, — все это верно. Кроме одного. Деака призвали по моей просьбе.
Мадяри с любопытством, даже удивлением, посмотрел на немецкого майора.
— Мне хотелось, — продолжал Мольке, — чтобы Деак постоянно был у меня на виду. — И, улыбнувшись, добавил: — Так мне легче контролировать все его действия. И я был прав. 25 сентября радиоперехватчики засекли неизвестный передатчик с позывными Ландыша. Запеленговать рацию им не удалось, потому что радист постоянно менял и волны и место.
Полковник Герман достал сигару, закурил.
— Значит, мы имеем дело с хорошо подготовленным агентом, — сказал он и, повернувшись к Шимонфи, добавил: — Этот ваш Деак прошел подготовку радиста, не правда ли?
— Да, господин полковник.
Переждав, пока они окончат обмен репликами, Мольке продолжал доклад. Голос его был исполнен самодовольства, жесты — величественности.
— 28 сентября наш разведчик 4/5 передал из Москвы следующее сообщение…
Для большего впечатления Мольке сделал непродолжительную паузу.
— Ландыш, — продолжал майор, — советский разведчик. Он сидит здесь, в Будапеште, скорее всего пристроился в каком-то из наших разведывательных органов. 6 октября нашему агенту стало известно, что Ландыш установил связь с коммунистической группой некоего Ореха. Агенту назвали только связника, остальных членов группы он не знает. Равно как и они его. Пароль группы: «Аллаху акбар». Отзыв: «Ия керим».
— Господин полковник, обвинение тяжкое и на первый взгляд кажется вполне убедительным… Но я не могу поверить, чтобы Габор Деак стал изменником родины.
Мадяри грубо загоготал. Затем с неожиданным для его грузного тела проворством вскочил на ноги.
— Вы сумасшедший, господин капитан! Бела Миклош Далноки, брат самого Хорти, не был коммунистом, а все же стакнулся с красными. — Он медленно приблизился к Шимонфи, снизил голос и с презрением спросил: — Вы могли представить себе, что ваш шурин, полковник Берецкий, военный атташе нашего посольства в Стокгольме, однажды станет изменником родины?
Шимонфи весь содрогнулся, словно его вдруг ударили в спину ножом. Отказ шурина служить Салаши был самым уязвимым местом в его биографии, и Шимонфи не любил, когда ему лишний раз об этом напоминали.
— Шурина я презираю. И никогда не прощу ему предательства. Но отвечать за его поступки не собираюсь.
Полковник Герман понимающе кивнул головой.
— Лейтенант Таубе!
Таубе вскочил и с готовностью верного служаки повернулся в сторону полковника.
— Что вам удалось заметить интересного в поведении господина Деака?
— Только то, господин полковник, о чем я вам регулярно докладываю. Прапорщик Деак не любит нилашистов. Ведет богемный образ жизни, весел, и не поймешь, когда он шутит и когда говорит серьезно. Свободное время проводит у своей невесты, иногда ходит в ресторан «Семь князей». А если настроение очень хорошее, даже играет на рояле. Больше всего церковную музыку.
— Благодарю, — сказал Герман и повернулся к Шимонфи.
— Ну что, господин капитан? Вы все еще продолжаете настаивать на своем освобождении от должности или поможете нам изловить агента по кличке Ландыш?
Шимонфи смущенно смотрел в пространство перед собой. Обвинения против Габора были действительно тяжелые. Заподозрить Деака вполне логично, только разве Габор мог обмануть и его? Но если это все же так, тогда он, Шимонфи, не имеет права жить дальше. Надо узнать правду, чистую правду. И если Габор в самом деле обманул его, Шимонфи знает, что предписывает честь и долг офицера.
— Прошу располагать мною, господин полковник, — сказал он негромко.
— Очень хорошо, господин капитан. Иного ответа я и не ожидал от вас. Выполняйте указания майора Мольке. А сейчас идите и соберите группу. А вы, — повернулся он к Мадяри, — объявите офицерам следственной группы решение вождя нации.
Они остались вдвоем — полковник Герман и майор Мольке. Майор ожидал несколько мгновений: может быть, полковник скажет ему хоть несколько слов признательности, — мол, браво, майор, в вас я не ошибся. Но тщетно он ожидал. Герман рассматривал инкрустацию на крышке письменного стола и молчал. Пауза явно затягивалась, и Мольке не знал, чем ее объяснить. Стараясь скрыть свое смущение, заговорил первым, изображая непринужденность:
— Такого оборота дела Шимонфи явно не ожидал. Странный парень. Рассчитывать на него нельзя, но я не возражаю, чтобы он оставался здесь… Хотя бы ради того, чтобы мне легче было контролировать его поведение. — Пронзительные голубые глаза полковника уже вцепились в лицо майора, и это еще сильнее повергло Мольке в замешательство. Но Мольке не хотел сдаваться. — Могу я вас чем-нибудь попотчевать; господин полковник? Французский коньяк? Абрикосовая водка? — И, не дожидаясь ответа, направился к бару, где держал напитки. — Я думаю, сегодня мы заслужили.
Полковник вынул изо рта сигару.
— Вы полагаете?
Мольке приблизился с бутылками к столу. На его губах замерла смущенная улыбка.
— Да, господин полковник, сегодня мы заслужили. Я расставил Деаку ловушку, и ему уже не выскочить из нее. Разрешите наполнить, господин полковник?
Полковник Герман кивнул, затянулся сигарой, выпустил дым.
— Мне абрикосовой, Мольке.
Запах абрикосовой водки ударил в нос, полковник пододвинул к себе рюмку и сильно сжал в пальцах, словно хотел ее раздавить. Но пить не стал. Он поднял взгляд на Мольке. Гладкая розоватая кожа на лбу теперь побагровела, огоньки в глазах замерли, словно камешки.
— Послушайте, Мольке! — сказал он. — Вы поставили меня перед свершившимся фактом. Что ж, я принял предложенную вами игру…
— Господин полковник…
— Не перебивайте меня, Мольке. — Майор замолчал, дисциплинированно вытянулся, сжал губы. — В прошлом году по просьбе генерала я взял вас к себе, Мольке. Тогда вы избежали отправки на фронт и всего, что связано с отступлением. Теперь я пожалел, что дал согласие. Очень пожалел. Не интересует вас, Мольке, конечная победа империи. Всегда только ваша личная победа! И эта должность тоже нужна вам только для того, чтобы до конца натешиться и утолить свою страсть к азарту, к игре, чтобы вам вести поединки умов с подозреваемыми. — Он заговорил громче, но голос его еще не достиг уровня крика. — Потому что господин майор Мольке намерен сделать карьеру. — Он помолчал несколько секунд, окинул взглядом побледневшего майора и продолжал с новой силой. — Мольке, — уже шипел сквозь зубы полковник, — мне надоели ваши детские игры. Надоели, потому что у меня тоже есть начальники, и они этих игр не понимают. Не понимают, почему этот Ландыш до сих пор не сорван и не выкинут на помойку. Скажите, Мольке, сколько политических заключенных эти ваши «ландыши» ухитрились выкрасть из тюрьмы начиная с сентября?
— Пятерых, — на память отвечал майор, но тотчас же поспешно добавил: — Но не у меня.
— «Не у меня»! — насмешливо повторил Герман. — Вот видите, Мольке? Именно «не у вас». Вы думаете не об общих интересах империи! — Голос его стал жестче, слова громыхали: — У нас! Понимаете? У нас, немцев! А вы относитесь к их числу. Сколько эшелонов взорвали группы Сопротивления?
— Два.
— А где сейчас находится фронт?
— На линии Кошице, Мишкольц, Сольнок, Кечкемет.
— Теперь вы понимаете, о чем идет речь? — почти с отчаянием воскликнул Герман. — Ежедневно сотнями гибнут наши лучшие офицеры… — Он посмотрел в упор на майора, в глазах его сверкнули слезы, но он совладал с собой. — И в их числе мой единственный сын. А тем временем майор Мольке, видите ли, ведет свой очередной «поединок умов» с Ландышем. Сегодня 27 октября. Завтра в полночь вы положите мне на стол полное признание уже арестованного нами Ференца Дербиро и, увы, еще пребывающего на свободе Габора Деака. А в половине первого завтра же вы приведете в исполнение смертный приговор обоим. Так решил господин генерал, и я рад этому его решению.
Подавленный Мольке слушал приказ. Он чувствовал почти физически, как Герман растаптывает пусть занявшую месяцы, но великолепно продуманную и хорошо организованную работу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13


А-П

П-Я