https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/dlya-tualeta/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

.. Не исключено, что ритмичное постукивание, ставшее надсадным, тяжелым громыханием, доносилось оттуда. В любом дворце есть подземелье, там всегда кто-нибудь похоронен заживо, там вечно мается чья-нибудь душа. Не надо затыкать уши, зря! Все равно будет слышно.
Не обращай внимания на дворцовые шумы, если не хочешь оказаться в западне. Беги на улицу. Оглянись вокруг! За дворцовыми стенами раскинулся огромный город! Столица! Столица твоего царства! Разве ты стал царем, чтобы владеть темным, мрачным зданием? Нет! Ты хотел властвовать над городом — пестрым, шумным, тысячеголосым!
Сейчас ночь, и он уснул, свернулся калачиком и смотрит сны, похрапывает и урчит. А когда ворочается с боку на бок, на его теле мерно колыхаются пятна тени и света. Утром величаво или тревожно загудят колокола. Колокольный звон всегда что-нибудь да значит. Но доверять ему нельзя. Зазвонят по покойнику, а ветер принесет бойкий танцевальный ритм. Раздастся благовест, а вместе с ним — взрыв злобных воплей. Другое надо слушать — как город дышит: прерывисто, тяжело или глубоко, спокойно...
Город — это далекий гул в ушах, это людской гомон, это шуршание покрышек по асфальту. Во дворце ничто не шелохнется, город — в движении: катятся по мостовой колеса, как спицы в колесе, разбегаются во все стороны улицы, кружатся на патефонах пластинки, иголка царапает старенький диск, музыка то звучит, то пропадает, доносится обрывками, несется вниз по гулким колеям улиц, взмывает к флюгерам вместе с ветром. Город — это колесо, его ось упирается в то место, где в неподвижности сидишь ты. И слушаешь.
Через открытые настежь окна проплывает летний город — все его открытые настежь окна, разноголосица, смех и плач, грохот отбойных молотков, кваканье транзисторов. Пустое дело — глазеть с балкона. Одни только крыши и видно. Улицы все равно не узнаешь: видел ты их последний раз в день коронации, сквозь ряды почетного караула, транспаранты, стяги, и уже тогда они казались тебе чужими, бесконечно далекими.
Вечерняя прохлада сюда не проникает, но ты догадываешься о ней по оживленному гомону летнего вечера. Ну так и норовишь высунуться на балкон! Куда — комарам на съедение? Ничего нового для себя ты оттуда не откроешь. Все есть в городском шуме, похожем на гул морской раковины. Улицы, словно завитки раковины или уха, хранят гул океана. Погружаясь в его волны, перестаешь понимать, где дворец, где город, где уши, а где морская раковина.
Иногда из городского шума всплывают аккорды, секвенции, мелодии, гремят фанфары, крестный ход тянет псалмы, репетирует школьный хор, оркестр играет похоронный марш, демонстранты распевают революционные песни; разгоняя манифестацию, силясь перекричать противников режима, горланят царский гимн солдаты; дабы город не забывал, какая у него счастливая жизнь, репродуктор у ресторана извергает танцевальную музыку; заунывно голосят женщины по убитому в стычке с полицией... Вот эту музыку ты слышишь. Музыку? В каждом звуковом осколке ты ищешь сигнал, информацию, предзнаменование, словно всякий, ко поет, играет или слушает пластинки, пытается передать тебе важное сообщение. Сев на трон, ты перестал слушать музыку. Ты слушаешь, как и ради чего она звучит: в ритуалах добропорядочного общества, для увеселения толпы, для укрепления традиций, развития культуры, моды. Странно даже подумать, что когда-то мог слушать ее просто так, просто ради удовольствия бродить по нотному рисунку.
Раньше, вспоминая мотив незамысловатой песенки или сложнейшей симфонии, ты слегка шевелил губами или даже просто думал: «тра-ля-ля-ля» — и душа переполнялась радостным трепетом. Попробуй скажи теперь «тра-ля-ля» — ничего, ровным счетом ничего, ни одна мелодия не приходит на ум.
Голос был, и песня была. Несколько раз ветер заносил сюда женский голос, подхватив его, видимо, в городе, у раскрытого окна. Эта песня о любви прилетала в длинные летние ночи, урывками, и тебе вроде бы удавалось поймать несколько нот, но она ускользала, и ты не мог бы сказать наверняка, слышал ее или очень хотел услышать, а потому выдумал. Или пригрезилась она тебе во время кошмарных, бесконечных бессонниц. Понятно тогда, почему ты сидел молчком и чего ты столько времени ждал. Не от страха ты напрягал свой слух... Вот она! Поет снова! Как отчетливы все ноты, все матовые обертона ее голоса. Где-то в городе поет женщина. А ведь музыка давно ушла из него.
Давно ничто по-настоящему тебя не увлекало. С тех пор, наверное, как положил все силы на захват трона. Да и от той неистовой страсти ничего почти не осталось, одни, пожалуй, отголоски лютой ненависти к противнику. Хотя тогда ни о чем другом ни думать, ни мечтать не мог. Мысль о смерти зародилась тогда же и стала постоянной спутницей твоих дней и ночей. Она и сейчас не покидает тебя. Сейчас, когда под покровом тишины и темноты комендантского часа, введенного во избежание беспорядков, ты, словно соглядатай, следишь за собственным городом и летишь из тронного зала на пустынные улицы, боясь отстать от топота ночного патруля. Но стоит какой-то женщине в этой непроглядной тьме, за каким-то потухшим окном забыться в песне, как в твоей душе просыпаются мысли о жизни, и ты наконец находишь то, к чему хочется прильнуть. Это песня? Ты ее слышал уже тысячу раз. Тогда женщина? Ты ее никогда не видел. Тебя влечет голос. Сам по себе. Каким он является в пении.
Такой голос принадлежит, безусловно, человеку уникальному, как все, неповторимому. Но голос — это не человек. Это невесомая субстанция, отделившаяся от тверди предметного мира. Голос тоже уникален и неповторим, но по-своему, не так, как человек. Человек и его голос могут быть совсем не похожи друг на друга или похожи, но незаметно, чем именно — сразу не скажешь. Голос, должно быть, выражает самое сокровенное, самое истинное, что есть в человеке. Ты, бесплотное существо, внимаешь другой бесплотности? Если так, то какая разница, слышишь ты этот голос, вспоминаешь или выдумываешь его?
Нет, тебе хочется слышать. Именно слышать — ушами. Не воспоминания, не досужие выдумки тебя манят, а колебания связок в настоящем, из плоти и крови, человеческом горле. Что значит — голос? Это значит: живой человек со своим горлом, грудью, со своими эмоциями, он и дает жизнь не похожему на другие голосу. В дело идет все: язычок, слюна, детские воспоминания, налет пережитого, склад ума, даже наслаждение, что можешь излучать своеобразные акустические колебания. Вот что тебя привлекает — наслаждение. Наслаждение, с которым этот голос существует, существует как таковой. Мысль о наслаждении подхлестнула твою фантазию, тебе захотелось представить, как может человек отличаться от других людей настолько, насколько голос его отличается от всех других голосов.
Ты собираешься представлять, как она выглядит? Какой бы облик ни рисовал ты в своем воображении, он заведомо будет беднее голоса. Ты же побоишься потерять хоть один из заложенных в него вариантов. Думай потому лучше о голосе, не поддавайся соблазну ринуться в город, обыскать его улица за улицей и найти-таки эту женщину.
Соблазн, однако, слишком велик. Часть твоего «я» уже летит к голосу незнакомки. Ты заразился ее наслаждением быть и звучать: пусть она тоже узнает, что ты ее слышишь. Тебе тоже хочется быть голосом, она будет слышать тебя, а ты — ее. Жаль, что ты не поёшь. Умей ты петь, вся жизнь, наверное, пошла бы по-другому. Она была бы счастливее. Или печальнее, но печаль была бы не простая, а светлая, элегическая. Тебе не взбрело бы в голову становиться царем, ты не очутился бы на этом скрипучем троне, не косился бы на тени.
Но ведь где-то должен быть твой настоящий голос. Может, он погребен в тебе самом и песне просто не вырваться из горла, ее зажали сухие от напряжения губы. А может, твой голос как неприкаянный бродит по улицам, его тембр и интонации растерялись в городском шуме. Никто не знает, каков ты есть, каким был и каким мог бы быть. Все это открыл бы твой голос.
Попробуй, напряги все силы! Собери волю в кулак! Ну! Не вышло. Еще разок! Смелее, не бойся! Еще чуть-чуть! Ну-у! О — чудо! Не веришь собственным ушам! Чей это теплый баритон? Чей это голос подымается высоко-высоко, плавно модулирует, подхватывая серебристые переливы женского голоса? Чьи это голоса составили дуэт, словно две симметричные, неразрывные половинки единой певческой воли? Это ты поешь, нет сомнений, ты. Твой голос звучит. Наконец-то его слышно без помех и отчуждения.
Постой-ка, откуда бы ему взяться? Твоя грудная клетка не распрямлялась, губы не разжимались... Ты убедился: твое материальное продолжение — город. Откуда же браться государеву голосу, как не из сердца собственного царства? Только что, следя за пением незнакомки, ты проявил недюжинную слуховую проницательность. Постарайся точно так же собрать воедино сотни разрозненных осколков звука — получишь свой, неповторимый, единственно возможный голос.
Итак, сосредоточься. Не позволяй слуху реагировать на помехи. Ее голос, зовущий тебя. Твой голос, зовущий ее. Лови их на стремлении слышать друг друга (или, если хочешь, — видеть друг друга ушами). Ну! Не получилось. Ничего страшного, начни сначала. Еще мгновение — и ваши голоса отразятся друг в друге, сольются, и никакая сила не сможет разъединить их...
Дикие, резкие, беспощадные шумы вторгаются в слуховое пространство, и ее голос, захлебнувшись, тонет в мертвящей какофонии. Это громыхание заполняет все вокруг. Хотя, может, оно звучит только в тебе. Ты ее потерял, ты себя потерял. Та часть твоего «я», которая живет в мире звуков, снова устремилась в город — за ночным патрулем. Голоса жили лишь во сне. Словно сон, их жизнь длилась секунды. А вокруг — прежний кошмар.
Как бы то ни было, ты — царь. Тебе понадобилась женщина, которая живет под боком и имеет особую примету — голос. И ты ломаешь голову, как ее найти?! Да приказать сыщикам — те вмиг обшарят каждый двор, каждый дом. Впрочем, разве они ее узнают? По голосу опознать ее можешь только ты. На поиски отправлять некого. Вот наконец и желание появилось, да желаемое получить невозможно. Даром что царь!
Без паники, не надо так сразу отчаиваться. Царь есть царь, у него бездна возможностей. Выход найдется, надо только пораскинуть мозгами. Можно объявить, к примеру, конкурс вокалисток. Высочайшим повелением предписать всем женщинам, имеющим мало-мальски приличный голос, явиться на конкурс во дворец. Кстати, это будет хитроумный политический ход, времена как-никак сейчас смутные. Снимешь у народа накопившееся напряжение, укрепишь его веру в царский престол. Представляешь, как все будет обставлено: тронный зал в праздничном убранстве, возведены подмостки, играет оркестр, публика — лучшие люди царства, ты восседаешь на троне и бесстрастно, как подобает справедливому судии, оцениваешь трели и верхние «ля» каждой претендентки. Внезапно ты взмахиваешь скипетром и объявляешь: «Она!»
Как же не узнать ее? Разве может еще какой-нибудь голос столь разительно отличаться от голосов, которые обычно звучат в дворцовых залах, освещенных хрустальными люстрами и уставленных кадками раскидистых пальм? Сколько концертов в собственную честь ты отсидел в дни славных юбилеев, и всегда в присутствии царя пели гладко-холодными, остекленело-услужливыми голосами. А этот голос звучал в темноте и был счастлив, что может явиться в мир, не покидая тени, что без труда может перекинуть мостик к любой другой жизни, укрытой, как и он, тенью.
А ты уверен, что и перед троном он будет звучать по-прежнему, не переймет манеры придворных певичек, не уподобится множеству других голосов, а ты при этом не состроишь великодушную мину и не заслушаешься жужжанием мухи?
Единственный способ заставить его раскрыться во всей полноте — устроить встречу с твоим настоящим голосом, с духом твоего голоса, который однажды ты уже вызывал из звуковой стихии города. Надо спеть. Надо отпустить на свободу свой голос. Она его узнает, поймет, кто ты на самом деле, и тоже отпустит свой голос на свидание к твоему.
Представляешь, как воскликнет потрясенный двор: «Его Величество поет! Вы слышали, Его Величество поет!» Удивление, впрочем, довольно быстро уступит место смиренному сокрушению: всему, что изрекает или сотворяет государь, принято внимать со смиренно-сокрушенным видом. На лицах и в жестах придворных отразится снисходительное сочувствие: «Ах, Ваше Величество соизволили исполнить романс...». И все согласятся, что среди прерогатив монарха должно быть и сольное пение (за глаза, как водится, тебя осыплют оскорблениями и насмешками).
Красота, попоешь на славу! Никто тебя, твою песню и твой голос не услышит! Все будут слушать венценосца. Твое пение воспримут как подобает воспринимать все, идущее свыше. Означать это будет только одно: незыблемость отношений между выше— и нижестоящими. И та, ради кого, собственно, ты все это затеешь, тоже не тебя и не твой голос будет слушать. А голос царя. Как все, она замрет в почтительном поклоне и за предписанной этикетом улыбкой скроет заведомую неприязнь.
Любая попытка вырваться из клетки обречена на провал. Глупо искать себя в том мире, который тебе не принадлежит. Такого мира просто нет. Есть дворец с гулкими сводами, есть смена часовых, есть танки, лязгающие гусеницами, есть наконец чьи-то вкрадчивые шаги, которые в любой момент могут возвестить о наступлении финала. Мир говорит с тобой лишь такими знаками. Слушай их внимательно. Не отвлекайся. Скольких трудов стоило выкроить кусочек пространства, где можно пестовать свои мучительные страхи, без помех надзирать за ними. Забудешься — все пойдет прахом, твое убежище рассыплется, как карточный домик.
Тяжело? Гудит голова от обилия новых, странных звуков? Трудно разобрать, где шумит — внутри дворца или снаружи? А если нет больше ни «внутри», ни «снаружи»? Пока ты, потеряв бдительность, охотился за голосами, заговорщики подняли мятеж.
Нет больше дворца. Есть только ночь. А в ночи — стрельба и крики. Ты где? Жив? Успел бежать, прежде чем в тронный зал ворвались мятежники?
1 2 3 4 5 6 7 8


А-П

П-Я