https://wodolei.ru/catalog/stalnye_vanny/140na70/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Напрасно ты ее дразнишь, — с ласковой укоризною протянул он, — женщина она старая…— Чем я ее дразню?— Да вот…— Что ж «вот»?.. Она сама ко мне лезет. Я, брат, никогда от людей ничего не требовал, пусть и они оставят меня в покое…Они помолчали.— Ну, как живешь, доктор! — спросил Санин, внимательно следя за изящно-прихотливыми узорами табачного дыма, нежно свивавшегося в чистом воздухе над его головой.Новиков, думая о другом, ответил не сразу.— Пло-хо…— Что так?— Да так, вообще… Скучно. Городишко осточертел по самое горло, делать нечего.— Это тебе-то делать нечего? А сам жаловался, что вздохнуть некогда.— Я не о том говорю… Нельзя же вечно только лечить да лечить. Есть же и другая жизнь.— А кто тебе мешает жить и другой жизнью?— Ну, это вопрос сложный!— Чем же сложный?.. И чего тебе еще нужно: человек ты молодой, красивый, здоровый.— Этого, оказывается, мало! — с добродушной иронией возразил Новиков.— Как тебе сказать, — улыбнулся Санин, — этого, пожалуй, даже много…— А мне не хватает! — засмеялся Новиков; по смеху его было слышно, что мнение Санина о его красоте, силе и здоровье было ему приятно и что он слегка смущен, точно барышня на смотринах.— Тебе не хватает одного, — задумчиво сказал Санин.— Чего же?— Взгляда настоящего на жизнь… Ты вот тяготишься однообразием своей жизни, а позови тебя кто-нибудь бросить все и пойти куда глаза глядят, ты испугаешься.— Куда? В босяки? Хм!..— А хоть бы и в босяки!.. Знаешь, смотрю я на тебя и думаю: вот человек, который при случае способен за какую-нибудь конституцию в Российской империи сесть на всю жизнь в Шлиссельбург, лишиться всяких прав, свободы, всего… А казалось бы, что ему конституция?.. А когда речь идет о том, чтобы перевернуть надоевшую собственную жизнь и пойти искать интереса и смысла на сторону, сейчас же у него возникает вопрос: а чем жить, а не пропаду ли я, здоровый и сильный человек, если лишусь своего жалованья, а с ним вместе сливок к утреннему чаю, шелковой рубашки и воротничков?.. Странно, ей-Богу!— Ничего тут странного нет… Там дело идейное, а тут…— Что тут?— Да… как бы это выразиться… — Новиков пощелкал пальцами.— Вот видишь, как ты рассуждаешь! — перебил Санин, — сейчас у тебя эти подразделения!.. Ведь не поверю же я, что тебя больше гложет тоска по конституции, чем по смыслу и интересу в собственной твоей жизни, а ты…— Ну, это еще вопрос. Может, и больше! Санин с досадой махнул рукой.— Оставь, пожалуйста! Если тебе будут резать палец, тебе будет больнее, чем если палец будут резать у любого другого русского обывателя… Это факт!— Или цинизм! — постарался Новиков сказать язвительно, но вышло только смешливо.— Пусть так. Но это правда. И теперь, хотя не только в России, но и во многих странах света нет не только конституции, но даже и намека на нее, ты тоскуешь потому, что твоя собственная жизнь тебя не ласкает, а вовсе не по конституции! И если будешь говорить другое, то соврешь. И знаешь, что я тебе скажу, — с веселым огоньком в светлых глазах перебил сам себя Санин, — и теперь ты тоскуешь не оттого, что жизнь вообще тебя не удовлетворяет, а оттого, что Лида тебя до сих пор не полюбила! Ведь правда?— Ну, это ты уже глупости говоришь! — вскрикнул Новиков, вспыхивая, как его красная рубашка, и на его добрых спокойных глазах выступили слезы самого наивного и искреннего смущения.— Какие глупости, когда ты из-за Лиды света белого не видишь!.. Да у тебя от головы до пят так и написано одно желание — взять ее. А ты говоришь — глупости!Новиков странно передернулся и торопливо заходил по аллее. Если бы это говорил не брат Лиды, он, может быть, тоже смутился бы, но ему было так странно слышать именно от Санина такие слова о Лиде, что он даже не понял его хорошенько.— Знаешь что, — пробормотал он, — ты или рисуешься, или…— Что? — улыбаясь, спросил Санин.Новиков молча пожал плечами, глядя в сторону. Другой вывод заключался в определении Санина как дурного, безнравственного, как понимал это Новиков, человека. Но этого он не мог сказать Санину, потому что всегда, еще с гимназии, чувствовал к нему искреннюю любовь. Выходило так, что ему, Новикову, нравился дрянной человек, а этого, конечно, быть не могло. И оттого в голове Новикова сделалось смутно и неприятно. Напоминание о Лиде было ему больно и стыдно, но так как Лиду он обожал и сам молился на свое большое и глубокое чувство к ней, то не мог сердиться на Санина за это напоминание: оно было и мучительно, и в то же время жгуче приятно. Точно кто-то горячей рукой взялся за сердце и тихонько пожимал его.Санин молчал и улыбался, и улыбка у него была внимательная и ласковая.— Ну, придумай определение, а я подожду, — сказал он, — мне не к спеху.Новиков все ходил по дорожке, и видно было, что он искренне мучится. Прибежал Милль, озабоченно посмотрел вокруг и стал тереться о колени Санина. Он, очевидно, был рад чему-то и хотел, чтобы все знали о его радости.— Славная ты моя собачка! — сказал Санин, гладя его.Новиков с трудом удерживался, чтобы не заспорить снова, но боялся, чтобы Санин опять не коснулся того, что больше всего на свете его самого интересовало. А между тем все другое, что приходило ему в голову, казалось пустым, неинтересным и мертвым при воспоминании о Лиде.— А… а где Лидия Петровна! — машинально спросил он именно то, что хотел спросить, но чего спросить не решался.— Лида? А где ей быть… На бульваре с офицерами гуляет. В это время все барышни у нас на бульвареС тоскливым уколом смутной ревности Новиков возразил.— Лидия Петровна… как она, такая умная, развитая, проводит время с этими чугуннолобыми господами…— Э, друг! — усмехнулся Санин, — Лида молода, красива и здорова, как и ты… и даже больше, потому что у нее есть то, чего у тебя нет: жадность ко всему!.. Ей хочется все изведать, все перечувствовать… Да вот и она сама.. Ты только посмотри на нее и пойми!.. Красота-то какая!Лида была меньше ростом и гораздо красивее брата. В ней поражали тонкое и обаятельное сплетение изящной нежности и ловкой силы, страстно-горделивое выражение затемненных глаз и мягкий звучный голос, которым она гордилась и играла. Она медленно, слегка волнуясь на ходу всем телом, как молодая красивая кобыла, спустилась с крыльца, ловко и уверенно подбирая свое длинное серое платье. Путаясь шпорами и преувеличенно ими позванивая, за нею шли два молодых, красивых офицера, в блестящих сапогах и туго обтянутых рейтузах.— Это кто же красота, я? — спросила Лида, наполняя весь сад своею красотой, женской свежестью и звучным голосом. Она протянула Новикову руку и покосилась на брата, к которому все не могла приноровиться и понять, когда он смеется, а когда говорит серьезно.Новиков крепко пожал ее руку и так густо покраснел, что на глазах у него выступили слезы. Но Лида этого не заметила, она уже давно привыкла чувствовать на себе его робкие благоговеющие взгляды и они не волновали ее.— Добрый вечер, Владимир Петрович, — весело и звонко щелкая шпорами и весь изгибаясь, как горячий веселый жеребец, сказал тот офицер, который был старше, светлее волосами и красивее.Санин уже знал и то, что его фамилия была Зарудин, и то, что он ротмистр, и то, что он настойчиво и упрямо добивается любви Лиды. Другой офицер был поручик Танаров, который считал Зарудина образцом офицера и старался во всем подражать ему. Но он был молчалив, не очень ловок и хуже Зарудина лицом.Танаров так же щелкнул шпорами, но ничего не сказал.— Ты! — слишком серьезно ответил Санин сестре.— Конечно, конечно… красота, и прибавь, неописанная! — засмеялась Лида и бросилась в кресло, скользнув взглядом по лицу брата. Подняв обе руки к голове, отчего выпукло обрисовалась высокая упругая грудь, она стала откалывать шляпу, упустила в песок длинную, как жало, булавку и запутала в волосах и шпильках вуаль. — Андрей Павлович, помогите!.. — жалобно и кокетливо обратилась она к молчаливому поручику.— Да, красота! — задумчиво повторил Санин, не спуская с нее глаз.Лида снова покосилась на него недоверчивым взглядом.— Все мы здесь красавцы, — сказала она.— Мы что, — блестя белыми зубами, засмеялся Зарудин, — мы только убогая декорация, на которой еще ярче, еще пышнее обрисовывается ваша красота!— А вы красноречивы! — удивился Санин, и в его голосе неуловимо прозвучал оттенок насмешки.— Лидия Петровна хоть кого сделает красноречивым! — заметил молчаливый Танаров, стараясь отцепить шляпку Лиды и дергая ее за волосы, отчего она и сердилась и смеялась.— А и вы тоже красноречивы! — удивленно протянул Санин.— Оставь их, — с удовольствием, неискренно шепнул Новиков.Лида, прищурившись, посмотрела прямо в глаза брату, и по ее потемневшим зрачкам Санин ясно прочел:— Не думай, что я не вижу, кто это такие! Но я так хочу! Это мне весело! Я не глупее тебя и знаю, что делаю!Санин улыбнулся ей.Шляпка наконец была отцеплена, и Танаров торжественно перенес ее на стол.— Ах, какой вы, Андрей Павлович! — мгновенно меняя взгляд, опять жалобно и кокетливо воскликнула Лида, — вы мне всю прическу испортили… Теперь надо идти в дом…— Я этого никогда не прощу себе! — смущенно пробормотал Танаров.Лида встала, подобрала платье и, возбуждающе чувствуя на себе взгляды мужчин, безотчетно смеясь и изгибаясь, взбежала на крыльцо.Когда она ушла, все мужчины почувствовали себя вольнее и как-то сразу опустились и осели, утратив ту нервную напряженность движений, которую все мужчины принимают в присутствии молодой и красивой женщины. Зарудин вынул папиросу и, с наслаждением закуривая, заговорил. Слышно было, что он говорит только по привычке всегда поддерживать разговор, а думает совсем о другом.— Сегодня я уговаривал Лидию Петровну бросить всей учиться петь серьезно. С ее голосом карьера обеспечена!— Нечего сказать, хорошая дорога! — угрюмо и глядя в сторону возразил Новиков.— Чем же плохая? — с искренним удивлением спросил Зарудин и даже папиросу опустил.— Да что такое артистка?.. Та же публичная женщина! — с внезапным раздражением ответил Новиков.Его мучило и волновало то, что он говорил, потому что говорила в нем ревность, страдающая при мысли, что женщина, тело которой он любит, будет выступать перед другими мужчинами, быть может, в костюмах вызывающих, обнажающих это тело, делающих его еще грешнее, заманчивее.— Слишком сильно сказано, — приподнял брови Зарудин.Новиков посмотрел на него с ненавистью: в его представлении Зарудин был именно одним из тех мужчин, которые хотят любимой им женщины, и его мучительно раздражало, что Зарудин красив.— Ничуть не сильно… Выходить чуть не голой на сцену! Ломаться, изображать сцены сладострастия под взглядами тех, кто завтра уйдет от нее так же, как уходят от публичной женщины, заплатив деньги. Нечего сказать, хорошо!— Друг мой, — возразил Санин, — каждой женщине приятно, чтобы любовались ее телом прежде всего. Новиков досадливо вздернул плечами.— Что ты за пошлости говоришь!— Черт их знает, пошлости это или нет, а только это правда. А Лида была бы эффектна на сцене, я бы посмотрел.Хотя при этих словах у всех шевельнулось инстинктивное жадное любопытство, всем стало неловко. И Зарудин, считая себя умнее и находчивее других, счел своим долгом вывести всех из неловкого положения.— А что же, по-вашему, женщине делать?.. Замуж выйти?.. На курсы ехать и погубить свой талант?.. Ведь это было бы преступлением против природы, наградившей ее своими лучшими дарами!— Ух, — с нескрываемой насмешкой сказал Санин, — а ведь и в самом деле! Как это преступление мне самому в голову не пришло!Новиков злорадно засмеялся, но из приличия возразил Зарудину:— Почему же преступление: хорошая мать или хороший врач в тысячу раз полезней всякой актрисы!— Ну-у! — с негодованием протянул Танаров.— И неужели вам не скучно все эти глупости говорить? — спросил Санин.Зарудин поперхнулся начатым возражением, и всем вдруг показалось, что говорить об этом действительно скучно и бесполезно. Но тем не менее все обиделись. Стало тихо и совсем скучно.Лида и Марья Ивановна показались на балконе. Лида расслышала последнюю фразу брата, но не поняла, в чем дело.— Скоро же вы до скуки договорились! — весело заметила она. — Пойдемте к реке. Там хорошо теперь…И, проходя мимо мужчин, она чуть-чуть потянулась всем телом и глаза у нее на мгновение стали загадочны и темны, что-то обещая, что-то говоря.— Прогуляйтесь до ужина, — сказала Марья Ивановна.— С наслаждением, — согласился Зарудин, щелкая шпорами и подавая Лиде руку.— А мне, надеюсь, можно с вами? — стараясь говорить ядовито, отчего у него все лицо приняло плаксивое выражение, спросил Новиков.— А кто же вам мешает? — через плечо, смеясь, спросила Лида.— Иди, брат, иди, — посоветовал Санин, — и я бы пошел, если бы, к сожалению, она не была слишком уверена в том, что я ей брат!Лида странно вздрогнула и насторожилась. Потом быстро окинула брата глазами и засмеялась коротко и нервно.Марью Ивановну покоробило.— Зачем ты эти глупости говоришь? — грубо спросила она, когда Лида ушла, — оригинальничаешь все!..— И не думаю, — возразил Санин.Марья Ивановна посмотрела на него с недоумением. Она совершенно не могла понять сына, не знала, когда он шутит, когда говорит серьезно, что думает и чувствует тогда, когда все другие, понятные ей люди думают и чувствуют то же или почти то же, что и она сама. По ее понятиям выходило так, что человек должен чувствовать, говорить и делать всегда то, что говорят и делают все люди, стоящие с ним наравне по образованию, состоянию и социальному положению. Для нее было естественным, что люди должны быть не просто людьми, со всеми индивидуальными особенностями, вложенными в них природой, а людьми, влитыми в известную общую мерку. Окружающая жизнь укрепляла ее в этом понятии: к этому была направлена вся воспитательная деятельность людей и в этом смысле больше всего отделялись интеллигентные от неинтеллигентных: вторые могли сохранять свою индивидуальность и за это презирались другими, а первые только распадались на группы, соответственно получаемому образованию. Убеждения их всегда отвечали не их личным качествам, а их положению:
1 2 3 4 5 6 7


А-П

П-Я