https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/D-K/berlin-freie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ты видишь много общего. Папаша подвешен за шею на крюк, лицо разбито в неузнаваемую кашу, кишки наружу. Убиты столько раз. В попытках освободиться от боли. Ослеплённые рубцами. Как и все мы. Я смотрю на тебя, чтобы понять что-нибудь по твоих глазам. Ты смотришь на меня, и я вижу, что ты мне веришь. Ты видишь, что я не обижу тебя. Мы падаем на землю и ебемся на полу под медленно качающимися ногами сотен прерванных воплей с разбитыми костяшками. От шрамов ты выглядишь лучше. Я знаю, что ты настоящая.
Огонь! На бульваре Линкольна сожгли свинью. Приковали к бетонному уличному фонарю и подожгли. Забавнейшая вещь. Этот ёбаный надменный свин парил мне мозги, пока я не чиркнул спичкой и не бросил её на его остроконечную башку. «Ты в дерьмовом городе, жопа!» И т. д. Свин тщетно пытался осуществлять, как говорится, «командное присутствие». КП означает полный контроль над ситуацией немедленно. Это хорошо заметно, когда свиньи останавливают людей, проехавших на красный свет, или за нарушение правил парковки и прочее. У них это выглядит так, словно они оккупируют Польшу или типа того. Сплошная игра. Я не отношусь к свинским базарам легкомысленно, я принимаю их так, как есть. Поэтому представьте, как это, блядь, выглядит: свинья, пылающая в ночи. Вопит, пытается сорвать с себя наручники, пытается отсосать у самого себя, потому что мужик у него сейчас побывает явно в последний раз. Форма на нём сгорает вся, кроме ремня. Поделом – многие легавые не снимают ремней, когда ебут друг дружку на школьных автостоянках. Как я раздобыл свинские наручники? Свиньи тупы и ведутся почти на всё. Их можно затащить на крышу высотки и сказать, что внизу есть хуй торчком и мексиканец, которого надо поколотить, и они сразу же спрыгнут вниз. Чему вы тут удивляетесь? Вокруг вас весь этот мир, а вы ещё настаиваете, что как-то отличаетесь от остальных. Разыгрываете потрясение, но про себя вам хочется больше убийств, больше катастроф. Если бы за просмотр казней приговорённых к смерти взимали плату, то был бы грандиозный способ заколачивать бабки. Денежные проблемы в стране кончились бы в считанные месяцы. Почему я это делаю? Почему жгу? Почему низвожу с неба огонь? Почему я – живой взрыв? Я не остановлюсь. Извергнется вулканом. В конце пути все вопросы будут задавать они. А я уйду, мои руки будут пусты, а на лице пепел.
Крикливый жирный обсос, никто не хочет с тобой ебаться. Тебя от меня спасает только мысль о тюрьме. Столько раз я смотрел на тебя и представлял, как сворачиваю тебе шею или просто перегибаюсь через прилавок и втыкаю что-то тебе в глотку, когда ты выбиваешь мне еду, кусок говна. Я всё время думаю об этом. Ты всё-таки в безопасности, поскольку от мысли о тюрьме мне не по себе. Меня тошнит от мысли сесть в тюрьму на всю оставшуюся жизнь лишь потому, что я тебя убил. Я хотел бы откопать тебя и убить снова, если бы это было возможно. Взять твой труп и бить его молотком на глазах у твоих скорбящих родителей, просто чтобы слышать их крики ужаса. Только поэтому улицы моего района безопасны. Я вымещаю это, как могу. Пинаю животных при любой возможности. Звоню родителям своих бывших девушек, говоря им, что их сука – у меня в подвале и я медленно убиваю её своими инструментами. Выдираю ей плоскогубцами глаза, такое вот дерьмо. Когда они орут, я велю им на хуй заткнуться. Матери всегда мне верят. Я вешаю трубку, бью кулаком в стену и воображаю её лицо. Тем не менее я всегда спокоен, если вижу тебя. Ты никогда не увидишь во мне эту сторону. Никогда. Я могу смотреть тебе прямо в глаза, и ты будешь думать, что я оазис доброты и понимания. Когда я вижу твои доверчивые глаза и нежность на лице, мне хочется плюнуть тебе в рожу. Тебя нужно убивать всё время. Когда кто-то из вас любезен со мной, я вижу только горло, которое нужно перерезать. От этого я вас ненавижу. Мне трудно удержаться от убийства. Когда ты пытаешься ко мне прикоснуться, мне хочется блевать. Хочется сломать тебе руку. Тюрьма не даёт мне тебя убить. Я не могу жить в этом мире. Я думаю, меня сюда поместили только жечь. Больно от всего. От дневного света, голосов, зловония жизни. Это всё омерзительно. При мысли о том, что я проведу остаток жизни в этом человеческом зоопарке, я скрежещу зубами. Если бы я понимал, что могу выйти сухим из воды, я бы делал. Убивал бы всё время. При каждой возможности. Мужчин, женщин, без разницы. Не важно, знаю я их или нет. Годится любое живое существо, кроме меня самого. Только так можно облегчить боль. Я знаю, что не смогу долго подавлять это стремление. Оно, блядь, чертовски сильно во мне. Но убивать я буду не огнестрельным оружием. Только ножами и тупыми инструментами. Как это должно быть приятно – обрабатывать кого-нибудь обрезком трубы, пока в его теле не останется ни одной целой кости. После этого можно действительно спать хорошо. Колоть кого-нибудь ножом, пока сам не останешься без сил. Оставлять тела в густонаселённых местах. Оставить обнажённое тело болтаться в баскетбольном кольце. Меня никогда не поймают. Однажды начав, я не остановлюсь. Я знаю, что мне будет слишком хорошо.
Механическая видеожопа, сунь свой нос в другое место. Ты думаешь, ты на своём пути, но ты всего лишь на их пути. Ты играешь с свою игру, но на самом деле играешь в их игру. Ты хочешь дом на холме. Старого дурака выселили, новое мясо швырнули. Игрой владеют хозяева, и они суют тебя в хорошо разработанную щель. Они кормятся твоей кровью. Они остаются молодыми. А ты снашиваешься. Посмотри на своё перекосоебленное лицо и скажи мне, что я не прав. Я вижу, как ты бегаешь по кругу, постоянно кому-то звонишь и думаешь, что ты, блядь, вершитель судьбы. Видел бы ты себя – тебя бы стошнило. Ты болтлив и жалок. Смешно видеть, какие кунштюки ты откалываешь. Вешаешь трубку и смеёшься над лохом в костюме, которого, как тебе кажется, ты только что облапошил, а на самом деле он нужен тебе для выживания, а ты ему – как ещё один счёт в почтовом ящике. Ты не видишь, что ты – просто ещё один в длинной очереди уёбков, что один за другим выбегают на базу и замахиваются. Большой дом на холме у тебя перед мысленным взором становится всё больше и больше, но ты по-прежнему под замком. Ты всегда будешь работать на человека, которого, по твоему утверждению, ты ненавидишь. Ты всегда будешь целовать ему задницу, потому что больше ты ничего не умеешь. Таких, как ты, используют, пока от них ничего не останется, и всё это время ты считаешь, что попал в рай. Ты слаб и отвратителен, но ты никогда не попадёшься мне на пути.
Все мои дети – сломанные кости. Я закрываю глаза и вижу себя в грязной комнате. Я чую гнев своей матери. Я чую всех мужчин, которые проходили через квартиру. Я слышу крики всех лет страха. Я чую запах кожи, хлеставшей меня. Со мной говорят шрамы. Сейчас я могу лишь выдыхать, вдыхать, выпускать гнев. Я не уверен, что настоящая жизнь уже началась. Это она? А смертельная рана – единственное, откуда можно вылупиться? Могу ли я пересоздать себя в крови и камне? Пережечь мускулы в кованую ярость? Кто однажды стал ветераном, всегда ветеран. Удар к удару. Тёмная комната всегда готова к приёму. Всегда на пути есть комната с моим именем на двери. Всегда есть выебнутое воспоминание, от которого начинается рак мозга. Некоторые не остановятся никогда. Они не в силах контролировать нескончаемую трагедию – собственную жизнь. Ходячие несчастья, что так любят происходить. Месть не действенна. Она – просто подавленная звериная тошнота, вот и всё.
Руки, которые душат. Был один из его типичных дерьмовых дней. Вечная тупорыловка. По крайней мере, на этот раз у него хватило выдержки не зайти в бар и не ехать домой к жене и ребёнку пьяным. Он пришёл домой, и всё немедленно стало его раздражать. Иногда жена смотрела на него так, что хотелось покончить с собой. Она внезапно казалась совершенно чужой. Такая пустота в её глазах, нехорошо. Он взял любимую пластмассовую кружку сына, ту, что с портретом Мэджика Джонсона, и выбросил в мусорное ведро. Стало легче, но ненамного.
Ты и твои глицериновые слёзы. Ты актёр на телевидении, и вдруг натюрморт твоего ёбаного мира с отчаянными сборищами анонимных алкоголиков и паническими рывками к последнему шансу на божественное спасение твоей никчёмной задницы разваливается – в него ворвалась реальность. Твой сын мёртв. Убит выстрелом в лицо. Жалко, что не ты вместо него. А ты даже не смог прийти на похороны. Ты ходячий кусок дерьма. Ну почему не ты? Я бы и глазом не моргнул. Здорово было тебя видеть в минуты боли. Ты выглядел так эффектно перед камерой, так хорошо отрепетировал. Клянусь, я однажды видел, как ты это делал на «Канале 7». Я поступаю низко, а, говнюк? Мне не стыдно. Твоя слабость так отвратительна, а я склонён нападать на то, чего не уважаю, значит, я нападаю на тебя. Это твой единственный сын, а ты можешь только хорошо выглядеть и умудряться опаздывать на каждую встречу, где твои родственники обсуждают всякие скучные и вовсе не блистательные подробности, например, что делать с замороженным трупом твоего сына. Кажется, тебя гораздо больше интересуют вещи твоего сына, чем он сам. Что ты собираешься делать?
Продать его одежду? Ты со своими модными теннисными костюмами и надменной херней. Я слыхал, у вас в семье были самоубийцы. Надеюсь, ты поступишь так же к Новому году. Вот будет здорово узнать, как ты выстрелил себе в лицо под своей липовой рождественской ёлкой. Мне сейчас замолчать, обнять тебя и сказать, что всё образуется? Надо? Хуй тебе. Чем больше я думаю о тебе и твоём ебнутом дружке, которого ты всюду таскаешь с собой, тем больше мне хочется испортить тебе жизнь так, чтобы ты покончил с собой. Да, я не прочь тебе помочь. Я каждый день буду транслировать тебе свои самые качественные мысли: «вышиби себе мозги», и если ветер будет попутный, ты уловишь сигнал и откинешься. Твои друзья на поминках – фальшивое горе и студийный загар. Одна страшная тварь с дублёной рожей, которой стоило бы прикрывать свои обвисшие груди, все допытывалась, какой у меня знак. Вспомни, как в позапрошлое лето ты пытался затащить меня на это паскудное сенсационное телешоу? Я ответил нет, и ты реально разозлился. Я видел репортаж о тебе в программе «Твёрдая копия», где ты идёшь к могиле сына: картинка подёрнута флёром мягкорисующего объектива, пошлая музыкальная подкладка. Трудно было убедить кладбищенскую контору пропустить с тобой на территорию съёмочную группу? Сколько проб ты сделал, чтобы пройтись к могиле красиво? Кто делал тебе макияж? Помнишь, как ты пришёл на «Шоу Джоан Риверс» и нёс всю эту хуйню про меня? Один мой знакомый был на твоём прослушивании несколько месяцев назад. По-видимому, у тебя действительно ничего не получалось, и ты, в конце концов, извинился и сказал, что у тебя похмелье. Наверное, ты выпал из обоймы. Хотелось бы, чтоб ты спрыгнул с крыши сорокаэтажного здания. Ты такой мудак. Теперь тебе остались только твои фальшивые друзья, которых никогда не окажется рядом, когда они нужны, потому что они ничего вообще ни для кого не сделают, даже для себя. Даже ты сам себе помочь не можешь. Ты самый жалкий человек, которого я знаю.
Продай туристам человеческие уши. Смотрите, как человек выдёргивает себе позвоночник каждый день уже тридцать лет. Человек один в своей комнате, он думает о том, как бы кого-нибудь убить, и ему не хочется быть таким одиноким. У него нет мысли, что его мозг распался на сотни кусочков под кожей головы. Разговаривая, он всякий раз выблевывает костный мозг. Он режется о слова. Ничто не спасает его от саморазрушения. Ему для этого не нужны ни наркотики, ни алкоголь. Ему нужна сама жизнь. Весь ужас уже в том, что у него где-то есть мать. Жуть уже в том, что он прикасался к женщине и может доказать это кожей на спине. Что бы ни пришлось ему чувствовать, уже чересчур. Он живёт в мире, где нет чувств, нет прикосновений. По ночам ему снится, что он нереален. Снится, что он вылезает из своей кожи, чтобы только вздохнуть и не вдыхать при этом ночную скорбь. Чёрный воздух безумия. Я падаю сквозь ночь. Я вижу что-то краем глаза. Мой хребет ползёт по полу и обвивает мне ноги. Ничто уже до меня не доберётся. Всё это ужасно. Я свободен.
Заря-жай! Повто-ряй: «Это просто муравьи на пикнике». И вперёд на танцы, паля из обоих стволов . Когда я иду в магазин и вынужден обходить шлюх и сбытчиков, что оккупировали тротуар, мне всегда хочется, чтобы кто-то из них, у кого нет оружия, сказал какую-нибудь гадость, чтобы я мог его изувечить. Я не имею в виду рядовой пинок под зад. Я говорю о том, чтобы вырывать глаза, ломать суставы и крушить трахеи. Было бы неплохо сделать это с тем голливудским неоновым засранцем, а потом повесить его на знак «Стоп», чтобы остальные знали, что так будет и с ними, если они откроют свои вонючие пасти не перед тем человеком. Видите? Я вижу. Можете ходить во все кинотеатры и смотреть всё телевидение, какого ни пожелаете. Я конец всего времени. Я не прицеплен к машине. Мне плевать, что меня заклеймят женоненавистником, мизантропом, поклонником ненависти. Мне по фиг, если какой-то человеческий организм вдруг назовёт меня политически некорректным. Мне нравится думать о тех, кого убивают на автостоянках. Я бью ножом любого, кто проходит мимо. В воображении я бью их в лицо ёбаным ножом. Если бы мне казалось, что я выйду сухим из воды, я бы заживо освежевал вас. Я только боюсь тюрьмы, если меня вдруг поймают за убийством одного из вас, люди. Я всех вас ненавижу. Я не знаю никого. Я враг людей. Я то, что плюёт в лицо человечеству.
Без штанов, но в шляпе. Вперёд, к победе. Алло? Да, мужик. Слушай, мужик, твоя дочь мертва. Засыпалась на наркоте, и пришлось её убрать. Не спрашивай, как меня зовут, мужик. Слушай, это не я сделал, так что нечего на меня наезжать. Мужик, я её любил. Она была моей подружкой, блин. Мы оставили её на складе, на углу Третьей и Кента, в центре. Приехал бы ты да забрал её, мужик, она там уже несколько дней. Если не заберёшь её побыстрее, её собаки слопают. Да, всё довольно хреново. Со мной уже так бывало. Мы не знали, где тебя найти. Мне от этого самому херово, мужик.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35


А-П

П-Я