Всем советую магазин Водолей ру 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Кажущейся безыскусностью эта работа контрастирует с “Помолвкой”, исполненной глубокого смысла. На платье невесты вышиты эмблемы ее рода – белые хризантемы (слова “верро” – правда и “Воррива” созвучны). Она приближается к Хоао, сыну Алессио и Эльсевы, по широкой лужайке; зеленая трава – это Покорность, а золотые розы – Совершенство; они распускаются рядом с цветами лимона, символом Неизбывной Любви. Хоао, стоя на мраморной лестнице и улыбаясь суженой, протягивает букетик цветов Но помолвка Хооо и Майари – это еще и выгодная сделка, потому на заднем плане изображен Кастейо Варрива, а под его стенами через кукурузное поле (кукуруза – символ Богатство) идет караван.Увы, счастливый брак Хоао и Майари оказался недолговечным. Несколько лет спустя этот же мастер, Иберро Грихальва, написал “Смерть Хоао” Если верить легенде, создавая две первые картины, он разбавлял краски слезами радости, и слезами горя – когда писал третью. Ибо он любил молодого герцога как родного брата.Мало-помалу документальная живопись взяла верх над деловыми бумагами. Нередко случалось, когда один и тот же договор, написанный на разных языках, каждая из сторон понимала по-своему, но язык картины исключает разные толкования. Художники стали не только регистрировать браки, рождения и смерти, но и оформлять торговые сделки, завещания, дарственные и тому подобное.Традиции живописи Тайра-Вирте славились своей живучестью, это была единственная страна, не испытывавшая в ту пору недостатка в иллюстраторах. Им приходилось трудиться не покладая рук, чтобы обеспечить всех желающих документами и копиями. За последние пятьдесят лет Грихальва и Серрано – семейные артели художников – снискали мировую известность.Без их содействия не обходился ни купец, ни чиновник, ни государственный деятель. ГАЛИЕРРА 943 Сарио Грихальва тотчас понял, что с ней происходит. Догадался, куда ее занесло, хоть она и оставалась рядом с ним физически. Ему был знаком и этот неподвижный, невидящий взор, и окаменевшие черты лица. Выражение обреченности… Он знал это по собственным ощущениям. Да и как не знать, ведь он тоже из тех, кого многие считают жертвой. Но сам он такие вот уходы связывал с подъемом творческих сил, вдохновением. Как не походили его высказывания на отзывы других, в том числе и муалимов – наставников, помыкающих им в ученических мастерских.До чего же мелочный народ… даже Одаренные. Они говорят о таких вещах, как способности, вдохновение, призвание. И даже упоминают о силе. Но что они в этом смыслят?А он понимает. Да и как иначе?! Ведь это все – в нем.– Ведра, – сказал он.Зачарованная картиной, возникшей перед ее внутренним взором, она не ответила. Даже не шелохнулась.– Ведра, – повторил он громче. И вновь не дождался отклика.– Сааведра!Она вздрогнула. Глаза были черным-черны. Помаленьку мгла съежилась и уступила другому цвету, прозрачно-серому, без малейшей мути, без слабейшего оттенка, без единого вкрапления пигмента на радужках. Этим и была она приметна помимо всего прочего. Серые очи Грихальва. Необыкновенные очи тза'абов, предков. А Сарио Грихальву природа наделила обликом попроще: карие глаза, темно-каштановые волосы, смуглая кожа пустынника. Ничего впечатляющего. Ровным счетом ничегощеньки.Но это – если смотреть извне. А изнутри никому, кроме самого Сарио, не взглянуть. Для чужих глаз его душа – потемки, если что и можно уловить в глазах, то это лишь тонкий лучик целеустремленности, а может, лампадка задумчивости и отрешенности.Он окинул взглядом Сааведру. Она и летами старше, и ростом выше, а вот сейчас сгорбилась меж колонн на скамье, точно просительница или служанка. Всем своим видом предлагает главную роль в этой сцене, и уж его дело – принять, не принять…Ее лицо в снопе утренних лучей повернуто к точному раскладу светотени на грубой крапчатой бумаге, распяленной на доске. К умелым и красивым рукам художника. Левая машинально отбросила с глаз нечесаную черную прядь. Серые глаза остановились на Сарио, мозг зафиксировал присутствие постороннего, а когда опознал, голос откликнулся. Неужто стоило ради этого вырывать сознание из безбрежных просторов иного мира, тащить его вспять по пути, озаренному Луса до'Орро?– Подожди… – прозвучало раздраженно и властно. Теперь он – слуга, он – проситель. Все они, Грихальва, слуги. И просто одаренные, и Одаренные с большой буквы.– Подожди, – повторила она мягче, словно умоляя понять и простить, но в мольбе этой присутствовал оттенок нетерпения.И лихорадочно забегал по бумаге уголек.Он понял. Ибо сочувствовал ей, сопереживал, не кривя душой даже перед самим собою. И тоже, хоть и по другим причинам, испытывал нетерпение. Нетерпение и обиду. С какой это стати он должен ждать? Или она надеется стать Одаренной? Или у нее есть шанс когда-нибудь сравняться с ним?И он решительно ответил:– Некогда, Ведра. Надо идти, если хотим успеть.Воцарилась тишина. Только грубая бумага шуршала под угольком.– Ведра…– Мне нужно доделать.И – невысказанное: “Пока оно живо, пока свежо, пока я вижу”. Все ясно, но нельзя же потакать.– Пора идти.– Еще одну секундочку… Моментита, граццо.Точные штрихи, выверенные, экономные движения и ни капли позерства. Он всегда с восхищением следил за ее работой. Мало ли кругом девушек, которые оттачивают технику не покладая рук! Мало ли усердных и дотошных юношей, по крупицам собирающих драгоценные навыки! Но куда им до Сааведры?! Она лучше всех знает, что делать. Любой из самых элементарных приемов Сааведры и Сарио для кого-то – целая наука, а для них самих – это чуть ли не врожденная, но едва осознаваемая способность. Как дыхание.Да, как и Сарио, Сааведра видит. Доподлинно видит этот свет, эти образы, мысленно доводя их до совершенства, и остается лишь стремительным рывком вызволить их из небытия и мгновенными штрихами запечатлеть на бумаге.Луса до'Орро, Золотой Свет, проницающий истину.А он смотрел глазами сурового критика. И казался себе при этом муалимом рядом со студенткой, учителем рядом с эстудо. Но ей нет дела до Сарио, она творит для себя, ни для кого больше. Ее свобода созидания, естественность самовыражения ничуть не ограничены волей семьи или требованиями муалимов.– Нет.Он вдруг устремился к ней. Ведь и у него есть свое видение, Луса до'Орро. Для Золотого Света ни в чем нет оправдания: ни в долге вежливости, ни даже в сочувствии родственной душе.– Нет, не так… Вот, видишь?У эстудо карманы всегда набиты углем. Сарио опустился рядом с Сааведрой, положил на колени доску с бумагой.– Гляди. Ну как?Одно мгновение, лишь один подправленный штрих. И вот уже смотрит с листа Бальтран до'Веррада, герцог Тайра-Вирте, которого они нынче увидели впервые.Сааведра слегка отстранилась и взглянула на портрет.– Видишь?Волнение подгоняло: объясни, пока не поблекла твоя внутренняя картина. Он быстро соскреб, что соскреблось, с ошибочной линии, сдул черную пыль с бумаги. Портрет (точнее, грубый, второпях сделанный набросок) и впрямь от этого выиграл.– Добавляем этот штрих, – показал Сарио, – и левая сторона оживает. Ты же знаешь, у него лицо кривовато. Да и не бывает идеально симметричных лиц. – Он положил тень. – А тут – скула, вот так… Видишь?Сааведра молчала.Его словно молнией ударило: зашел за грань. Причинил боль.– Ведра, прости…О Матра эй Фильхо! Ведь и с ним такое бывало!– Прости, Ведра, я не хотел. Честное слово. Как-то само собой получилось.Она спрятала уголек в карман блузы.– Знаю.– Ведра…– Да, Сарио, я знаю. У тебя всегда как-то само собой получается. Она встала и оправила блузу, перепачканную, как и его одежда, всем, чем только можно перепачкаться в их мирке: красками, клеями, плавленой канифолью, олифой и тому подобным.– Но ведь и правда так лучше.Сгорая от стыда, он порывисто сунул портрет ей в руки и встал.– Просто… – беспомощный всплеск руки. – Просто я так увидел.– Знаю, – повторила она, принимая набросок, но не опустила на него взор. – Увидел то, что мне самой следовало бы видеть. – Сааведра смущенно пожала плечами. – Да, следовало бы.Обоим стало не по себе. Во многом они походили друг на друга, но в то же время были разные – как день и ночь. Сааведра не принадлежала к числу Одаренных. Но была талантливой, гораздо талантливее большинства эстудо.Она снова мысленно увидела объект. Да, никто не усомнится, что на портрете – Бальтран до'Веррада. Впрочем, сомнений быть не могло и до того мгновения, когда Сарио подправил набросок. И все-таки подправил…Его терзало раскаяние. Но ведь на то и отпущен Дар, исключительная привилегия со своей жестокой категоричностью: в мире Одаренных нет места ничему, кроме совершенства.– Извини, – сказал он слабым, сдавленным голосом. А про себя добавил: “Не сердись, Ведра”. Но вымолвить не рискнул – слишком моляще прозвучало бы, слишком униженно. Даже перед ней он остерегался раскрывать душу. – Я сожалею.В тот миг она выглядела намного старше его.– Ты всегда сожалеешь, Сарио.Для него это была кара, а для нее – всего лишь истина, убогая разновидность Луса до'Орро. Ему нравилась в Сааведре эта черта. Истина дороже всего. Но истина еще и мучительна. Его собственная истина превратила хороший набросок в отменный. Одна дополнительная линия да легкая штриховка… Как четко он видел, что надо сделать, как ярко сиял в нем Золотой Свет… Просто не верилось, что кто-то способен этого не видеть. А все дело в том, что у него – своя истина, у Сааведры – своя. Сааведра – хороший художник. А Сарио – превосходный.Этим-то он и причинил ей боль.– Ведра…– Да все в порядке. – Она убрала за уши непокорные пряди волос. Блеснула капелька крови – гранатовая сережка. – Ведь это от тебя не зависит.Да. Никогда не зависело. Потому-то его и ненавидят. Даже муалимы, знающие, на что он способен.– Куда пойдем? – спросила она. – Говоришь, это важно?– Очень.– Ну так…Она поставила доску на место, но портрет не удостоила даже косым взглядом. Сарио тайком проглотил обиду.– Чиева до'Сангва.Она опешила. Как он, впрочем, и ожидал.– Сарио! Да ты что?!– Я там все знаю. Нас не увидят.– Но ведь… нам нельзя!– Ведра, никто нас не увидит. И никто не пронюхает. Я уже много раз там бывал.– Ты видел Чиеву до'Сангва?– Нет. Но я видел кое-что другое. Когда не станет нас, не станет и Чиевы до'Сангва. Она отшатнулась.– Откуда ты знаешь?– Раскрыл глаза и вынул из ушей затычки. Сарио ухмыльнулся.– А еще, Ведра, я умею читать Фолио. Мне дозволено, ведь я мужчина.– Смотреть – да, дозволено. Но читать о таких вещах тебе еще рано. Муалимы знают?Он пожал плечами. – Естественно, нет.– О Сарио, ты слишком торопишься! Прежде чем разрешат читать Фолио, надо пройти серьезные испытания… В нем поднималось нетерпение.– Ведра, никто не узнает, что мы там побывали. Даю слово. От ее лица, испачканного углем, отхлынула кровь.– Но ведь нельзя, Сарио! Запрещено. Видеть Чиеву до'Сангва позволено лишь мастерам-иллюстраторам, и Фолио изучать тебе еще рано…И снова в нем взыграло самолюбие, и снова он не смог с собой совладать.– А я буду! Буду читать Фолио! И мастером-иллюстратором стану. Бледные щеки Сааведры на миг порозовели – ей, женщине, вовек не суждено изучать Фолио, достигнуть ранга мастеров-иллюстраторов, Вьехос Фратос. Ее предназначение – вынашивать и рожать их, но не быть одной из них.– Пока еще не стал.– Нет, но…– А пока тебе нельзя видеть такие вещи. – Она сердито посмотрела на Сарио: он невольно напомнил о том, что пол, как и происхождение, не дадут ей подняться до высот, которых она достойна. – Ведь мы с тобой действительно не мастера-иллюстраторы, и нам нельзя смотреть ритуал. Знаешь, что с нами будет, если попадемся?Он вдруг ухмыльнулся.– Хуже Чиевы до'Сангва – ничего. Она даже не улыбнулась, только покачала головой и твердо произнесла:– Нет.– Да.У него сияли глаза.Сааведра посмотрела на портрет. На свой набросок, который Сарио оживил двумя-тремя беглыми касаниями уголька. Его называли Неоссо Иррадо, Гневным Мальчиком. И небеспричинно. Он ко всем лез с каверзными вопросами. Всем дерзил. Но при этом все знали: сколь ни славен род Грихальва, в нем еще не было никого талантливее Сарио. Воистину он обладал Даром. Непознанным, непризнанным, даже неподтвержденным. И все же несомненным для всех. По крайней мере для Сааведры, так и сказавшей ему однажды… Задолго до того, как он прочитал те же слова в глазах учителей, ибо муалимы о таких вещах не говорят.Да, быть ему мастером-иллюстратором, Вьехо Фрато… Да и как иначе? Пусть Сарио юн, пусть никто не желает признавать его Дар – но он есть, и он переполняет все его существо.Быть ему и Верховным иллюстратором. Он гордо вскинул голову. “Я знаю, кто я. Я знаю, кем я стану!"Сааведра поморщилась. И отвернулась от нарисованного лица – потому что живое требовало к себе внимания.– Ну ладно, – сказала она.Он победил. Он всегда побеждал. И так будет впредь. Никто не знает, как его обуздать. Даже муалимы не знают и ломают голову над этим. * * * Мужчина поспешно схватил за руку ребенка.– Алехандро, сюда. Пройди вот здесь, видишь? Нет, канделябр оставь в покое… Прошу тебя, иди сюда. Не трогай список экскурсоводов, кураторрио тебе не понадобятся. Мы с тобой вполне обойдемся без них… Сюда, Алехандро. На этих стенах – портреты рода до'Веррада, все они – твои родственники. Если уж на то пошло, при желании ты увидишь себя, как в зеркале, на любой из этих картин. Взгляни-ка… Видишь?Мужчина ждал. Ему не внимали.– Алехандро!Да что с этим мальчиком? Не слышит спросонья, что ли?– Алехандро Бальтран Эдоард Алессио до'Веррада, окажи любезность, слушай меня внимательно.– Патро? – услышал он наконец.Значит, слух в порядке, виновата его вечная рассеянность. Это возрастное, точнее, детское. А впрочем, чего он еще ожидал? Разве это не его сын?Его. Да, Матра Дольча! Детство детством, но у мальчика есть обязанности. Вернее, появятся в один прекрасный день. А сейчас Алехандро слишком рассеян, слишком несобран, сейчас надо спокойно и терпеливо открывать ему глаза на мир. Но – исподволь, деликатно. Со временем перед ним целиком развернется великое полотно истории, вновь разыграются знаменитые сражения, пышным цветом расцветет генеалогическое древо…Отец, погруженный в раздумья, вздохнул.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


А-П

П-Я