https://wodolei.ru/catalog/vanni/Ravak/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Николай Владимирович Коляда
Куриная слепота

Николай Коляда
Куриная слепота
Пьеса в двух действиях.

Действующие лица :

Лариса – 45 лет
Дмитрий – 45 лет
Наталья, его соседка – 45 лет
Зорро, её муж – 45 лет
Анатолий, их сын – 18 лет
Отец
Две сестры-еврейки
Мужчина с помойным ведром
Негр
Санитар

Небольшой город в восьми часах езды от Москвы. Наши дни.

Первое действие

ВЕЧЕР
Середина сентября. Двухкомнатная “хрущёвка” Дмитрия Школьникова, или “Мити-Школьника”, как зовут его все.
В комнатах почти ничего нет: в маленькой комнате – шкаф и куча жёлтых осенних листьев на полу. В большой: диван, на нём матрас, прикрытый серой тряпкой, рядом с диваном на тумбочке чёрно-белый телевизор. Тут же стоит старая, пятидесятых годов, “горка” с книгами на полках вместо посуды. На потолке дешёвенькая трех рожковая, с одной работающей лампочкой, люстра. Под люстрой – полированный стол. Три разномастных стула по стенам стоят. Ножки у стульев разъезжаются и, если сесть, то стул совсем может развалиться, надо ногами упираться. На той стене справа, что между двумя комнатами – большая трещина. Она стекает от потолка к полу – будто профиль чей-то нарисован.
В большой комнате балкон. Кухня тоже голая: шкафчик, стол, три табуретки. И здесь в углу листья лежат, прикрытые тряпкой. Вся квартира будто нежилое, сдаваемое в наём, помещение.
Самое интересное за окном, за стенами – как картина, декорация в окне нарисована: далеко-далеко церковь видна, ближе новостройка – кран движется, ещё ближе – дома шлакоблочные, зажавшие между собой трамвайную конечную остановку – “кольцо”, рельсы и навесик с киосочком у остановки. Трамвайные рельсы положены прямо у дома, почти у стен его, даже деревца нету у балкона, у окна, и каждые пять минут крыша трамвая и штанга, прикасающаяся к проводам, с грохотом катит мимо, искры сыпятся, так что кажется, что сейчас в квартире начнётся пожар или что трамвай въедет прямо в комнату.
На окнах первых этажей решётки в виде солнца, в виде символики московской олимпиады, ещё решётки с бутонами и цветами, зайцами и медведями. У всех подъездов лежат большие шины от автомобилей, в которых догорают последние осенние цветы – ноготки и астры.
За трамвайными путями, в доме напротив – молочный магазин. И днём и ночью горит в надписи “Молоко” вторая “о”, мигает, жужжит странно. Правда, днём не слышно, а ночью, когда тихо становится, совсем невмоготу от этого надоедливого потрескивания. У магазина стоят огромные старые тополя, штук пять, листья с них осыпались на асфальт. Листья лежат со всех сторон дома – кучами, дворники их не убирают: будто кто дом поджечь собрался, всё приготовил и только спичкой чиркнуть осталось.
Слева кран: хочет разбить окна и заехать в квартиру всем тем, что поднимает-опускает.
За стенкой справа воет собака. Сверху громко кричит телевизор.
В квартире у стола (стоит, не садится) ЛАРИСА. Она в чёрной шляпке, в чёрном пальто, чёрных очках, с саквояжем, в сиреневой вуали, на ногах туфли – “шпильки”. Лариса плачет, маленьким платочком слёзы вытирает. На стульях у стены с трещиной сидят НАТАЛЬЯ и МИТЯ. Ноги широко расставили, уперлись в пол, чтобы не упасть. ОТЕЦ сидит на диване, низко опустив голову. У двери в коридор стоят две СЕСТРЫ-ЕВРЕЙКИ, старухи-близняшки. Руки одинаково на животе сложили, в одинаковых платочках, в одинаковых зеленого цвета пальто. У обоих чёрные усы. За окном кран грохочет, колокол в церкви звенит, трамваи проезжают.
НАТАЛЬЯ (Негромко.) Дура, съела этот пирог зачем-то, он у меня колом типа того что в горле стоит. (Кашляет.)
ЛАРИСА. Какой разврат, какое распутство.
НАТАЛЬЯ. Ни вздохнуть, ни выдохнуть от этого пирога. И под “мостами” кусок пирога застрял, “мосты” менять надо.
ЛАРИСА. Какое распутство, какой разврат.
НАТАЛЬЯ (Громче.) Я говорю: зачем я, дура, этот пирог съела, он у меня колом в горле стоит, говорю. (Сёстрам.) А ты мне, Сара, типа того что: “Ешь да ешь”. Вот и застрял. Говорила тебе – не надо, а ты – нет. “Мосты” менять надо.
ЛАРИСА. Какие мосты? Кому?
НАТАЛЬЯ. Да вон, Саре и Двойре, у них поминки. Вот с пирогами и ходят по дому. А “мосты” вот эти вот. (Залезла пальцем в рот, другой рукой оттянула щёку, показывает Ларисе, говорит с трудом:) Вы-ды-тэ?
ЛАРИСА. Разврат, распутство. Сара и Двойра. Распутство, разврат.
НАТАЛЬЯ. Я спокойна, другой раз. Я верю в переселение душ. Я была в окружении Петра Лещенко. (Без паузы.) Как? Вы не знаете Петра Лещенко? Ну вот, здрасьте, другой раз.
ЛАРИСА. Кого?
НАТАЛЬЯ (Быстро.) Лещенко. Петра. Я даже его не знала, недавно услышала первый раз и как давай плакать, как давай, как давай, ой, горе, так плакала сильно, как тогда, когда маму хоронила. И чего плачу? И каждый раз плачу, как его слышу. Я даже думала, что я – не я, а я – его душа, в общем-то. Но узнала: он умер в июне, а я родилась в апреле. Не сходится. Жалко. И мне пить нельзя категорически. Лещенко ведь был связан типа того что с ресторанами, а я была в его окружении и это значит – поняли, да? То есть, я могу спиться, если начну пить. То есть, нет – я типа того что выпила свою цистерну в прошлой жизни. Поняли?
ЛАРИСА. Нет.
НАТАЛЬЯ. Ну, просто я заметила, что мне нравится выпивать. Зараза, застрял пирог в глотке и всё. И под зубами что-то мешает, жмёт и жмёт. Мне вот Тольку – жалко. Мне сказали, что он, мол, появился в последний раз. На землю, то есть.
ЛАРИСА. Кто это – Толька? (Смотрит на трещину на стене.)
НАТАЛЬЯ. Толька – мой сын.
ЛАРИСА. То есть, его зовут Анатолий? Толей?
НАТАЛЬЯ. Ну, а я что сказала? Толька, да. А что такое?
ЛАРИСА. Так. Странно.
НАТАЛЬЯ. Это вот – Сара и Двойра. (Сёстры кивают головами.) Это вот Митька. Молчун наш. “Школьников” фамилия, но раз у него такая трагедь в школе ещё произошла, то и зовут “Митя Школьник”. Нет, он нормальный, у него почти все дома. Его дразнили: “Дмитрий-хитрый – насрал в штаны, а говорит, что заржавело!” (Долго хохочет.) Я его в детстве так дразнила. Это – папаша ваш. Я – Наталья. Алексеевна. Вот – вся картина. Всё окружение Лещенко, типа того что. Не к слову чего-то сказала, не то. А Толька, да, помрёт. Восемнадцать, а помрёт. И к ворожее ходить не надо. Он смерти ищет. Через люки открытые на улице другой раз перешагивает. Нет, чтобы отойти в сторону, обойти, нет, возьмёт и перешагнёт. (Заплакала.) Придёт домой другой раз, скажет – скучно мне. А чего скучно? Не знаю. (Хохочет.) Типа того что, мол, всегда скучно ему. Умрёт. Ну, пусть.
ЛАРИСА. Кто?
НАТАЛЬЯ. Да сын мой, сын. Толька. Это сёстры-еврейки Сара и Двойра. А это – Митя. А это – папаша ваш.
ЛАРИСА. Кто эти женщины?
НАТАЛЬЯ. Я ж говорю: сёстры-близняшки. Евреечки. Мама померла у них. Хорошие другой раз, добрые, молчат всё время и ходят ручка об ручку. Только вот пирог заставили съесть.
ЛАРИСА. Они тоже в этой квартире живут?
НАТАЛЬЯ. Как они тут жить будут? Они ведь еврейки. Близняшки. Старухи.
ЛАРИСА. У них усы.
НАТАЛЬЯ. Правда? Вроде, да, есть. Они евреечки. Интернационал у нас в доме тут. Сёстры-близняшки. Они патронажными сёстрами работают в больнице, ходят по городу, по квартирам, заставляют сифилитиков лечиться, ну, кто скрывается, не хочет, типа того что. Им адреса дают в больнице и они ходят. Так вот, за ручку по сифилитикам ходят. Они с прибабахом обе. Сейчас вот мама у них померла, так давай собираться в Израиль. Ждали, когда она помрёт. Сами уж старухи. Я им: кому вы там нужны в Израиле, дуры, типа того что. Там своих евреев-дураков полно. Там люди сифилисом не болеют, что вы там делать-то будете. Евреечки. Сара и Двойра. Подружки мне. Дуры-дурами. Евреечки.
ЛАРИСА. Что вы как попугай одно и то же?
НАТАЛЬЯ. Чтоб вы поняли.
ЛАРИСА. Поняли, дорогая, поняли, поняли. (Рыдает.) “Типа того что, типа того что, другой раз, другой раз”. Мозгами брякает, брякает. Слова-паразиты, Наталья Алексеевна. И не надо передо мной интересничать, мозги запудривать, выдумывать нечто. Я психолог, актриса. Я всё поняла сразу и про вас, и про эту жизнь.
НАТАЛЬЯ. Я разве что-то не то сказала? Кто паразиты? (Пауза.) Да, переселение душ. Так что и ваша мамочка тут где-то, я верю. У меня книжек по этой тематике достаточно, дам почитать вам на вашем досуге если. (Пауза.)
Лариса сняла пальто и оказалась в каком-то чёрном платье с ворсом. Она словно превратилась в щуплого, но мохнатого зверька. Шляпку не снимает.
ЛАРИСА. Пару концертов и на вырученное проведу эксгумацию. Да, да, да.
НАТАЛЬЯ. А?
ЛАРИСА. Вы бы шли домой, по домам, милочка Наталья Алексеевна, и сёстры евреечки ваши с усами идите к своим сифилитикам, я с ним сама поговорю. Мне надо принимать решение, не буду же я стоять, слушать про ваш застрявший в горле пирог весь день. (Сняла очки.) Я поговорю с ним сама.
НАТАЛЬЯ. С кем?
ЛАРИСА. Ну, с этим человеком, который… приютил. (Тычет пальцем в Митю.)
НАТАЛЬЯ. Он немой. Вам переводить надо, как без меня? А папаша вас не узнал.
ЛАРИСА. Ну, всё равно же мне надо что-то делать. (Снимает перчатки.) У меня все бока болят. Восемь часов от Москвы, а самолёты не летают. Так далеко, в смысле, а не летают. Хотя мне сто километров от Москвы – уже провинция. Не мне одной, впрочем, всей Москве так. Мало того – поезда только плацкартные, нет купе. Безобразие. Распутство, разврат. СВ тоже нет. Даже нет купе! Как я ехала в этой грязи. Я забыла уже, что такое плацкарт. Надела чёрные очки, чтоб, не дай Бог, не узнали, легла на вторую полку, грязные носки везде торчат, воняют, блевотные туалеты, какие-то дикие супермаркеты на остановках: татарки или еврейки, грязные бабы с усами такие же вот, пирожки, картошку, курочек предлагают – жуть, что предлагают, и всё грязными руками. Мне надо ванную, кофе. О, горе. В вагоне дают простынь, но её, простынь, всё равно что на грязную лужу сверху положить, простынь белую. Какая белая – серая и сырая. Положить и лечь на неё в эту грязь. О, Россия, о, моя Родина, порвалась связь времён, куда же ты катишься, куда же ты едешь? (Пауза.) Там на диване, на этом пледе – какие-то специфические пятна. Даже страшно становится.
НАТАЛЬЯ (Смотрит на диван.) На накидушке? Какие там пятна? Не поняла?
ЛАРИСА (Кричит.) Спе-ци-фи-чес-ки-е! (Быстро ходит по комнате.) Специфические пятна, чтоб вы поняли, поняли, поняли! И чем набит тот матрас? Листьями? Вы с ума сошли? На дворе конец двадцатого века, а они набили листьями матрас! Нам нужно немедленно в отель, но я боюсь выйти на улицу, поклонники бросятся на меня и снова будут просить автографы. Ужасно, отвратительно, разврат, распутство. (Вдруг кинулась на колени перед отцом, взяла его руки в свои, трясёт их.) Папа! Папочка! Это я, твоя доченька! Папочка?! А наша мамочка умерла, бедненькая, папочка! Это я, знаменитая актриса Лариса Боровицкая, твоя дочь, ну?! (Пауза.) Он такой грязный, на себя не похож, будто не он. Вы почему ему не постираете?
НАТАЛЬЯ. А воды всё лето горячей не было. А как дали – некогда типа того что.
ЛАРИСА. Это что же – он всё лето вот так? Бессовестные. Мы сейчас поедем в отель. Есть тут у вас поблизости?
НАТАЛЬЯ. Чего есть?
ЛАРИСА (кричит.) Отель, отель, отель, милочка, знаете вы такое слово, нет?!
Ходила по комнате и с размаху села на свободный стул. Ножки у стула разъехались, Лариса упала на пол. Наталья, сёстры и Митя кинулись к ней, схватили за ноги, за руки хотят поднять, тянут в разные стороны, Лариса отбивается от них, визжит. Встала, отряхивается, одёргивает платье. Отец незаметно вышмыгнул в дверь, вышел на улицу.
Да что такое, я третий стул меняю сегодня, вы что их не сделаете, безобразие???!!!
НАТАЛЬЯ (Сколачивает руками стул, ставит его на прежнее место.) Надо к стенке прислонять, ногами упираться, он прислонютый, прислонённый был бы и тогда…
ЛАРИСА. Прислонютый, прислонённый, кошмар, кошмар, кошмар, кошмар, милочка, Наталья Алексеевна, русский народ!!!!!! (Быстро ходит по комнате, дёргает пальцы так, что они хрустят.)
НАТАЛЬЯ. А при чём тут типа того, что, мол, русский народ, если стул упал?
ЛАРИСА. Да, впереди эксгумация, вы не знаете, чего мне это стоить будет! Нет, не в денежном плане, а в духовном, духовном, духовном!
Пальцем в окно почему-то указала, на едва виднеющуюся верхушку церкви. И будто по сигналу в церкви снова нудно зазвонил, завёлся колокол. Все слушают его. Молчат.
НАТАЛЬЯ. Я знаю. В духовном. Типа того что. (Улыбается.)
ЛАРИСА. Что? Что вы знаете? Бедная мамочка. Эксгумация – это ужасно, это – больно. Я видела в каком-то фильме про войну, эти кости, эти истлевшие гробы – ужасно. (Вертит головой по сторонам.) Мне надо успокоиться. Я впечатлительный человек, как все люди искусства, а я сама себя завожу, зачем – не надо , Ларочка, всё будет хорошо. Беды от високосного года. Когда он кончится? У меня завтра сорок дней, как умер Анатолий. Погиб. Мой друг. (Молчит.) Надо было взять Алекса с собой, он бы быстро организовал билеты, коробку с фильмом – где тут… Поди достань тут кино это, черт.
Села на стул, уперлась ногами в пол, как Наталья, смотрит на балкон.
Пожалуйста, не шмыгайте так носом, меня это злит, раздражает.
НАТАЛЬЯ. А я всегда. У меня хронический гейморит. А как заплачу другой раз – вообще льётся, льётся из дырок. Гейморит, прокалывание надо, а не хочу, вредно.
ЛАРИСА. Гайморит, милочка, гайморит. Не “гей”, а “гай”. Господи, Господи!
НАТАЛЬЯ. Ну, гой, гай, гей. Плачу и потому бежит. А ещё пирог в горле застрял.
ЛАРИСА. Ну, плачьте, ради Бога, только вот возьмите платок, а не руками.
НАТАЛЬЯ. Я не руками, а пальцами типа того что.
ЛАРИСА. Да что вы мне наперекор говорите, возражаете? Молчите, прошу. Вы не видите, в каком я состоянии? Нет?! (Пауза.) Что это тут на стене? Это рисунок?
НАТАЛЬЯ. Трещина. Старый дом, рушится. Трамвай катает ещё – и трещина.
ЛАРИСА. Будто рисунок. Профиль. Аборигены. Наскальная живопись. Пирамиды Хеопса. (На улице кричит сова, Лариса вздрагивает.) Это что? Что было?
НАТАЛЬЯ. К Люське любовник пришёл.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


А-П

П-Я