https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/China/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я подозреваю, что это ос-
танется при нем и тогда, когда он, окрепнув и избавившись от всех поро-
ков, достигнет мудрости. Никакая мудрость не устраняет природных изъянов
тела или души2: что заложено в нас рождением, то можно смягчить, но не
победить искусством. (2) Некоторых, даже очень стойких людей при виде
толпы народа бросает в пот, как будто они устали или страдают от зноя: у
некоторых, когда им предстоит выступать с речью, дрожат колени, у других
стучат зубы, заплетается язык, губы слипаются. Тут не поможет ни выучка,
ни привычка, тут природа являет свою силу, через этот изъян напоминая о
себе самым здоровым и крепким.
(3) К числу таких изъянов, я знаю, принадлежит и краска, вдруг зали-
вающая лицо даже самым степенным людям. Чаще всего это бывает у юношей,
- у них и жар сильнее, и кожа на лице тоньше; но не избавлены от такого
изъяна и пожилые, и старые. Некоторых больше всего и надо опасаться,
когда они покраснеют: тут-то их и покидает всякий стыд.
(4) Сулла был особенно жесток тогда, когда к лицу его приливала
кровь. Никто так легко не менялся в лице, как Помпеи, который непременно
краснел на людях, особенно во время сходок. Я помню, как Фабиан3, когда
его привели в сенат свидетелем, покраснел, и этот румянец стыда чудо как
его красил. (5) Причина этому - не слабость духа, а новизна, которая
хоть и не пугает, но волнует неопытных и к тому же легко краснеющих
из-за природной предрасположенности тела. Ведь если у одних кровь спо-
койная, то у других она горячая и подвижная и тотчас бросается в лицо.
(6) От этого, повторяю, не избавит никакая мудрость: иначе, если б она
могла искоренять любые изъяны, ей была бы подвластна сама природа. Что
заложено в нас рожденьем и строением тела, останется, как бы долго и
упорно ни совершенствовался наш дух. И помешать этим вещам так же невоз-
можно, как и вызвать их насильно. (7) Актеры на подмостках, когда подра-
жают страстям, когда хотят изобразить страх или трепет либо представить
грусть, подражают лишь некоторым признакам смущения: опускают голову,
говорят тихим голосом, смотрят в землю с понурым видом, а вот покраснеть
не могут, потому что румянец нельзя ни подавить, ни заставить появиться.
Тут мудрость ничего не сулит, ничем не поможет: такие вещи никому не
подвластны - без приказа приходят, без приказа исчезают.
(8) Но письмо это уже просит завершения. Получи от меня нечто полез-
ное и целительное и навсегда сохрани в душе: "Следует выбрать кого-ни-
будь из людей добра4 и всегда иметь его перед глазами, - чтобы жить так,
словно он смотрит на нас, и так поступать, словно он видит нас". (9)
Этому, мой Луцилий, учит Эпикур. Он дал нам охранителя и провожатого - и
правильно сделал. Многих грехов удалось бы избегнуть, будь при нас, го-
товых согрешить, свидетель. Пусть душа найдет кого-нибудь, к кому бы она
испытывала почтение, чей пример помогал бы ей очищать самые глубокие
тайники. Счастлив тот, кто, присутствуя лишь в мыслях другого, исправит
его! Счастлив и тот, кто может так чтить другого, что даже память о нем
служит образцом для совершенствования! Кто может так чтить другого, тот
сам вскоре внушит почтение. (10) Выбери же себе Катона, а если он пока-
жется тебе слишком суровым, выбери мужа не столь непреклонного - Лелия.
Выбери того, чья жизнь и речь, и даже лицо, в котором отражается душа,
тебе приятны; и пусть он всегда будет у тебя перед глазами, либо как
хранитель, либо как при мер. Нам нужен, я повторяю, кто-нибудь, по чьему
образцу складывался бы наш нрав. Ведь криво проведенную черту исправишь
только по линейке. Будь здоров.

Письмо XII
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Куда я ни оглянусь - всюду вижу свидетельства моей старости, При-
ехал я в свою загородную и стал жаловаться, что дорого обходится ветхая
постройка, а управляющий отвечает мне, что тут виною не его небрежность
- он делает все, да усадьба стара. Усадьба эта выросла под моими руками;
что же меня ждет, если до того искрошились камни - мои ровесники? (2) В
сердцах я ухватился за первый попавшийся повод разбранить его: "А об
этих платанах явно никто не заботился: на них и листвы нет, и сучья та-
кие высохшие и узловатые, и стволы такие жалкие и облезлые! Не было бы
этого, если бы кто-нибудь их окапывал и поливал!" - Он же клянется моим
гением', что все делает, ухаживает за ними, ничего не упуская, - но де-
ревья-то старые! А платаны эти, между нами говоря, сажал я сам, я видел
на них первый лист. (3) Поворачиваюсь к дверям. "А это кто, - спрашиваю,
- такой дряхлый? Правильно сделали, что поместили его в сенях: ведь он
уже смотрит за двери. Откуда ты его взял? Какая тебе радость выносить
чужого мертвеца?" А тот в ответ: "Ты что, не узнал меня? Ведь я - Фели-
цион, это мне ты всегда дарил кукол на сатурналии; я сын управляющего
Филосита, твой любимец". - "Ясное дело, - говорю я, - он бредит! Это
он-то еще малышом стал моим любимцем? Впрочем, очень может быть: ведь у
него как раз выпадают зубы".
(4) Вот чем обязан я своей загородной: куда бы ни оглянулся, - все
показывало мне, как я стар. Что ж, встретим старость с распростертыми
объятиями: ведь она полна наслаждений, если знать, как ею пользоваться.
Плоды для нас вкуснее всего, когда они на исходе; дети красивей всего,
когда кончается детство. Любителям выпить милее всего последняя чаша, от
которой они идут ко дну, которая довершает опьянение. (5) Всякое наслаж-
денье свой самый отрадный миг приберегает под конец. И возраст самый
приятный тот, что идет под уклон, но еще не катится в пропасть. Да и
тот, что стоит у последней черты, не лишен, по-моему, своих наслаждений,
- либо же все наслажденья заменяет отсутствие нужды в них. Как сладко
утомить все свои вожделенья и отбросить их! (6) Ты возразишь мне: "Тя-
гостно видеть смерть перед глазами". Но, во-первых, она должна быть пе-
ред глазами и у старика, и у юноши - ведь вызывают нас не по возрастному
списку. Во-вторых, нет стариков столь дряхлых, чтобы им зазорно было на-
деяться на лишний день. Каждый день - это ступень жизни, весь наш век
разделен на части и состоит из кругов, меньших и больших, охватывающих
меньшие. Один из них обнимает все прочие - он тянется от дня рождения до
дня смерти; еще один выделяет годы отрочества; есть и такой, что заклю-
чает в себе наше детство; есть, наконец, просто год с его четырьмя вре-
менами; годовые круги, умножаясь, составляют жизнь. Месяц очерчен
меньшей окружностью, теснее всех круг одного дня, но и тот идет от нача-
ла к концу, от восхода к закату. (7) Поэтому Гераклит, получивший проз-
вище из-за темного смысла своих речей2, говорит:
"Один день равен всякому другому". Каждый понимает это на свой лад.
Один говорит, что дни равны по числу часов, и не лжет: ведь коль скоро
день - это двадцать четыре часа, то все дни непременно равны между со-
бой, так как к ночи прибавляется столько часов, на сколько убывает день.
Другой говорит, что любой день равен всем прочим по сходству: в самом
протяженном времени нет ничего такого, чего нельзя найти в одних сутках,
то есть ничего, кроме дня и ночи, которые оно в череде обращений мира
множит, но не изменяет, разве что делает день короче, ночь длиннее или
наоборот. (8) Потому каждый день нужно проводить так, словно он замыкает
строй, завершает число дней нашей жизни. Когда Пакувий3, присвоивший Си-
рию, пировал и пьянствовал, справляя по самому себе поминки, его уносили
от стола в спальню под рукоплескания его любовников, певших под музыку:
,8e(3i(i)'rai, рвВютсч. - Он прожил жизнь (греч.). И каждый день он уст-
раивал себе такой вынос. (9) Мы же то, что он делал от нечистой совести,
должны делать с чистой душой и, отправляясь ко сну, говорить весело и
радостно:
Прожита жизнь, и пройден весь путь, что судьбой мне отмерен.4
А если бог подарит нам и завтрашний день, примем его с радостью.
Счастливей всех тот, кто без тревоги ждет завтрашнего дня: он уверен,
что принадлежит сам себе. Кто сказал "прожита жизнь", тот каждое утро
просыпается с прибылью.
(10) Но пора уже кончать письмо. Ты спросишь: "Неужели оно придет ко
мне без подарка?" Не бойся: что-нибудь оно да' принесет. Нет, как мог я
так сказать? Не что-нибудь, а много! Ведь что лучше изречения, которое я
ему вручаю для передачи тебе: "Жить в нужде плохо, но только нет нужды
жить в нужде". А почему нет нужды? Потому что к свободе повсюду открыты
дороги, короткие и легкие. Поблагодарим бога за то, что никто не может
навязать нам жизнь и мы в силах посрамить нужду. - (11) Ты возразишь
мне: "Это слова Эпикура; на что тебе чужое?" - Что истинно, то мое. Я не
устану потчевать тебя Эпикуром, и пусть знают все, кто слепо твердит его
слова и ценит их не за то, что в них сказано, а за то, кем они сказаны:
лучшее принадлежит всем. Будь здоров.

Письмо XIII
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Я знаю, что у тебя довольно мужества. Ведь и не вооружившись еще
спасительными наставлениями, побеждающими все невзгоды, тм уже рассчиты-
вал на себя в борьбе с судьбой - и тем более после того, как схватился с
нею вплотную и испытал свою мощь, на которую нельзя полагаться наверня-
ка, покуда не появилось отовсюду множество трудностей, а порой и покуда
они не подступили совсем близко. На них испытывается подлинное мужество,
которое не потерпит чужого произвола, они проверяют его огнем. (2) Не
знавший синяков атлет не может идти в бой с отвагою. Только тот, кто ви-
дал свою кровь, чьи зубы трещали под кулаком, кто, получив подножку,
всем телом выдерживал тяжесть противника, кто, упав, не падал духом и,
опрокинутый, всякий раз вставал еще более непреклонным, - только тот,
вступая в бой, не расстается с надеждой. (3) Так вот, чтобы продолжить
это сравнение: часто фортуна подминала тебя, но ты не сдавался, а вска-
кивал с еще большим пылом и стоял твердо, потому что доблесть сама по
себе возрастает, если ей бросают вызов. Однако, если тебе угодно, прими
от меня помощь, которая может укрепить тебя.
(4) Не столь многое мучит нас, сколь многое пугает, и воображение,
мой Луцилий, доставляет нам больше страданий, чем действительность. Я
говорю с тобою не на языке стоиков, а по-своему, намного мягче. Мы ведь
утверждаем, что все исторгающее у нас вопли и стоны ничтожно и достойно
презрения. Но оставим эти громкие, хотя, клянусь богами, и справедливые,
слова. Я учу тебя только не быть несчастным прежде времени, когда то,
чего ты с тревогой ждешь сейчас же, может и вовсе не наступить и уж на-
верняка не наступило. (5) Многое мучит нас больше, чем нужно, многое -
прежде, чем нужно, многое - вопреки тому, что мучиться им вовсе не нуж-
но. Мы либо сами увеличиваем свои страданья, либо выдумываем их, либо
предвосхищаем. Первое мы сейчас разбирать не будем: дело это спорное,
тяжба только началась. То, что я назову легким, ты - наперекор мне - на-
зовешь мучительным. Я знаю таких, которые смеются под бичами, "и таких,
которые стонут от оплеухи. Позже мы увидим, в том ли дело, что сами вещи
эти сильны, или в том, что мы слабы. (6) Обещай мне одно: когда тебя со
всех сторон начнут убеждать, будто ты несчастен, думай не о том, что ты
слышишь, а о том, что чувствуешь, терпеливо размысли о своих делах (ведь
ты знаешь их лучше всех) и спроси себя: "Почему они меня оплакивают? По-
чему дрожат и боятся даже моего прикосновения, словно невзгода может пе-
рейти на них? В самом ли деле это беда или больше слывет бедою?" -
Расспроси самого себя: "А вдруг я терзаюсь и горюю без причины, и считаю
бедою то, что вовсе не беда?"
(7) Ты спросишь: "Откуда мне знать, напрасны мои тревоги или не нап-
расны?" - Вот тебе верное мерило! Мучит нас или настоящее, или будущее,
или то и другое вместе. О настоящем судить нетрудно: лиш^> бы ты был
здоров телом и свободен, лишь бы не томила болью никакая обида. Теперь
посмотрим, что такое будущее. (8) Сегодняшнему дню нет до него дела. -
"Но ведь будущее-то наступит!" - А ты взгляни, есть ли верные признаки
приближения беды. Ведь страдаем мы по большей части от подозрений, нас
морочит та, что нередко оканчивает войны, а еще чаще приканчивает людей
поодиночке, - молва. Так оно и бывает, мой Луцилий: мы сразу присоединя-
емся к общему мнению, не проверяя, что заставляет нас бояться, и, ни в
чем не разобравшись, дрожим и бросаемся в бегство, словно те, кого выг-
нала из лагеря пыль, поднятая пробегающим стадом овец, или те, кого за-
пугивают неведомо кем распространяемые небылицы. (9) Не знаю как, но
только вымышленное тревожит сильнее. Действительное имеет свою меру, а о
том, что доходит неведомо откуда, пугливая душа вольна строить догадки.
Нет ничего гибельней и непоправимей панического страха: всякий иной
страх безрассуден, а этот - безумен.
(10) Рассмотрим же это дело повнимательней. Вероятно, что случится
беда. Но не сей же миг! И как часто нежданное случается! Как часто ожи-
даемое не сбывается! Даже если нам предстоит страданье, что пользы бе-
жать ему навстречу? Когда оно придет, ты сразу начнешь страдать, а поку-
да рассчитывай на лучшее. Что ты на этом выгадаешь? Время! (11) Ведь не-
редко вмешивается нечто такое, из-за чего надвигающаяся беда, как она ни
близка, или задерживается в пути, или рассеется, или падет на голову
другому. Среди пожара открывалась дорога к бегству, рухнувший дом мягко
опускал некоторых на землю, рука, поднесшая к затылку меч, порой отводи-
ла его, и жертве удавалось пережить палача. Ведь и злая судьба непосто-
янна. Может быть, беда случится, а может, и не случится; пока же ее нет,
и ты рассчитывай на лучшее. (12) Иногда, даже когда нет явных признаков,
предвещающих недоброе, душа измышляет мнимые, или толкует к худшему сло-
ва, которые можно понять двояко, или преувеличивает чью-нибудь обиду и
думает не о том, сильно ли обиженный рассержен, а о том, много ли может
сделать рассерженный.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80


А-П

П-Я