Сантехника, реально дешево 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Она взглянула на меня, сделавшись вдруг серьезной.
— Я тоже не предполагала, что могу быть такой, — заметила она. — Это от радости.
— Вспомните же, — сказал я, — то, что вы повторяли мне без конца все эти дни: «Я боюсь, Люсьен, я боюсь». Теперь-то вы вполне спокойны за нашу судьбу? Вы не отвечаете? Разве я вас огорчил этим вопросом? Отвечайте же, Мишель, иначе теперь уже вы меня огорчите.
— Правда, странно! — пробормотала она тихо. — Странно, как трудно мне поверить в свое счастье!
Из своего путешествия в алауитский край я вернулся разбитым, но с таким чувством, что времени даром не потерял. В воскресенье утром я пришел к полковнику Эннкену как раз к завтраку. Мы провели вместе веселый, мирный день, погруженные в планы, которых, казалось, ничто на свете не могло бы изменить. Было составлено ответное письмо матери. Полковник имел право на отпуск с ноября месяца; я отсрочу свой до этого же времени. Тогда мы втроем уедем во Францию и отпразднуем свадьбу в конце декабря или в начале января. Потом… но что нам за дело до того, что будет потом!
— Теперь, дети мои, — сказал полковник, радость которого била через край, — думаю, вы согласитесь, что теперь можно посвятить в это кое-кого из ближайших друзей: Приэра, генерала Лафоре.
— Но если узнает мадам Лафоре, — заметила Мишель, — то завтра же утром будет знать весь город.
— Вам это неприятно? — спросил я.
Она взглянула на меня и, улыбаясь, пожала плечами.
— Мне хочется, — сказал полковник, — устроить у себя маленький обед. О, вовсе не помолвку, — на ней, разумеется, должна присутствовать ваша матушка, а просто обед, на который мы пригласим друзей. Так лучше всего объявить эту новость тем, дорогой мой, кто проявил к вам внимание, когда вы находились в госпитале, и при вашем поступлении в Главный штаб. Разумеется, если среди офицеров найдется двое-трое ваших друзей…
— Двое-трое найдется, — сказал я. — Но не более того. При этих словах мне вдруг представилась осуждающая физиономия Вальтера.
Около одиннадцати я вернулся в депо. Я был бы счастлив сейчас же завалиться в постель после четырех дней тяжелой работы. Но об этом и думать не приходилось. Мне надо было немедленно изложить в кратком рапорте результаты моей поездки к алауитам. Усталость увеличивалась по мере того, как я работал. Около половины второго я потушил лампу, вполне удовлетворенный законченным делом.
На следующее утро, в восемь часов, я уже стоял в кабинете полковника Приэра.
— Уже вернулись, Домэвр?
— Еще вчера, г-н полковник.
— Вам удалось сделать что-нибудь интересное за такой краткий срок?
— Судите сами.
— Клянусь, вы меня интригуете. Какое впечатление вынесли вы от алауитов?
— То, что восстание идет к концу.
— Вы побывали и в Сафите?
— В Сафите, в Тартусе и в Баньясе, г-н полковник.
— Черт возьми! Вы не теряли времени!
— Тем более что по дороге я задержался в Триполи на Целых полдня.
— В Триполи? Зачем?
— В Триполи, г-н полковник, я намеревался возобновить отношения с одним старым знакомым — старым вахмистром из спаи, который трижды спас мне жизнь и которому мне случилось отплатить за эту услугу тем же.
— А! И что же он там поделывает, этот ваш вахмистр?
— Он вышел в отставку, г-н полковник, и, так как пенсия его невелика, он открыл маленькое кафе рядом с главной мечетью, крошечное кафе, где бывают исключительно мусульмане.
— Он и сам мусульманин?
— Да, мусульманин — шиит. Но он не хвастается этим перед своими посетителями, почти исключительно суннитами. Даже моему другу майору Гобсону не известна эта подробность.
— Гобсон? Ему-то какое дело до этого?
— Гобсон, г-н полковник, ужасно интересуется древними камнями. Когда он приезжает в Триполи — что случается довольно часто, — чтобы полюбоваться развалинами замка графа Тулузского, он всегда заезжает выкурить кальян в маленьком кафе Уда эль-Джебара. Это имя моего вахмистра.
— Вы — драгоценный человек, Домэвр.
— Вы слишком снисходительны, г-н полковник.
— Итак?
— Итак; Уд эль-Джебар рассказал мне много интересного о другом нашем друге, Салиде Али Кхелфе.
— О Салиде Али Кхелфе, нашем агенте в Тартусе?
— О нем самом.
— Он ненадежен?
— Я бы не затруднял себя этой поездкой, если бы во мне не возникло сомнений на этот счет.
— Слушайте, Домэвр. Салид Али Кхелф — один из наших старейших агентов. Майор Тробо пользовался его услугами в Руаде с 1917 года.
— Это правда, г-н полковник, но с этого времени не мы одни использовали его. Он, что называется, двух маток сосет.
— Он сносился и с Англией?
— Да. Тогда дело еще не имело такой важности, так как цели войны были одинаковы. Теперь же мы, если можно так выразиться, получаем жалованье за то, чтобы убедиться, что цели мира различны. Салид Али Кхелф изменяет нам, но его измена, увы, понятна. Мы не умеем вознаграждать наших агентов, г-н полковник. Хотелось бы мне знать, какими суммами располагает мой приятель Гобсон для такого же дела, как мое?
— Неограниченными, — ответил полковник Приэр, — беспредельными!
С минуту мы оба молчали.
— Салид Али Кхелф! — снова начал полковник. — Право, я доверял ему. Даже, помнится, это я сделал его мундиром. Он теперь видное лицо в Баньясе и Тартусе.
— Да, г-н полковник, и то влияние, каким он обязан нам, он обратил против нас.
— Фактически, что он сделал?
— Он переправил повстанцам военную контрабанду — ружья и амуницию.
— Английская контрабанда, разумеется?
— Конечно, г-н полковник. Все горы Ансарии были вооружены его стараниями.
— Негодяи!
— Кроме того, он сообщил шейху Салеху маршрут отряда лейтенанта Эстева, который едва не был убит близ Тель-Калаата. Маршрут этот он мог достать без особого труда, непосредственно, — раз он был нашим агентом. Но не меньше вероятий предполагать, что он получил его от нашего приятеля Гобсона.
— Подумать только!.. — воскликнул полковник Приэр. — Подумать только, что нынче вечером я обедаю в американском консульстве и — готов пари держать! — буду играть в бридж с этим Гобсоном!
— Теперь, быть может, и я когда-нибудь сыграю с ним в эту игру, г-н полковник.
— Забавно наше ремесло, Домэвр!
— Да, г-н полковник, но также и весьма полезное.
— Я вижу, мы вас завоевали.
— Верно, г-н полковник. Он задумался.
— Благодарю вас, — сказал он наконец. — Все это чрезвычайно важно. Ах, чего только не предпринимается, чтобы сделать нам несносной жизнь в этой дивной стране! Но мы еще поборемся, черт возьми! Мы не уступим своего места другим. После обеда я пойду к генералу. Все, что вы только что рассказали, следовало бы изложить в рапорте.
— Вот рапорт, г-н полковник.
Он посмотрел на меня с удивлением и восхищением.
— Послушайте! — воскликнул он. — Если вы прослужите так два года, нетрудно будет получить для вас майорские нашивки. Имеются ли в вашем рапорте конкретные улики против Салида Али Кхелфа?
— Расписок за его подписью в получении нескольких тысяч фунтов стерлингов, которые он положил в карман, у меня нет. Но зато — даю вам слово — косвенные улики так велики, что…
— Что?
Мы обменялись быстрым взглядом. Затем полковник Приэр усмехнулся:
— Это дело нашей карательной части, Домэвр. Еще раз спасибо. Это все, что вы мне хотели сказать?
— Г-н полковник, я хотел просить вас об одной милости.
— Заранее согласен. В чем дело?
— Г-н полковник, моя работа уже более или менее налажена. Мне хотелось бы получить разрешение отлучиться ненадолго из канцелярии в ближайшую субботу после обеда. Я еще не сделал ни одного визита, а между тем…
Он засмеялся.
— Я не решился предложить вам этого, а между тем… позвольте мне откровенно сказать вам, что моя жена, которой я без конца рассказываю о вас, находит, что вы не слишком-то торопитесь познакомиться с ней. Но это мнение не является ее особым мнением. Идите, дорогой. Выходите, когда пожелаете! Кроме того, — он хитро кивнул головой, — даже с точки зрения нашего ремесла это может оказаться далеко не вредным.
В течение следующей недели, надев парадную форму, я делал визиты, следуя составленному Мишель списку, и, надо признаться, это были недурные дни. Я появлялся во всех гостиных поочередно, сперва с легким стеснением, затем, по мере того как увеличивались мои знакомства, все более непринужденно. Забавно в Бейруте, как и в Париже, делая пять-шесть визитов в день, встречать повсюду одних и тех же лиц. Когда мы с Мишель устраивали наши «нежданные» встречи, мы не решались назначать их больше двух на один и тот же день. Мы со смехом сознавались в этом, когда вечером, встретившись у нее, подводили итог хорошо проведенному дню.
Такое времяпрепровождение я считал недостойным себя. Мы только и делали, что встречались, пили чай и танцевали. Однако я наслаждался этой легкостью жизни, — она так сильно отличалась от моего прошлого сурового существования. Мой мундир — этот прославленный Вальтером и другими мундир — привлекал ко мне внимание барышень и молодых женщин. И в самом деле, если приятно танцевать с авиатором, то танцевать с мегаристом уже положительно лестно.
— Ваша рука… вы были ранены, капитан? Может быть, вам больно?
— О нет, сударыня! Пожалуйста, опирайтесь на нее без всякого опасения. Я уже совершенно поправился.
Благодаря прекрасным дням поздней весны повсюду появились очаровательные летние наряды. Платья из тюля и легкой тафты — лимонно-желтые, бледно-голубые, нильской зелени, розовые. Оттенки, быть может, несколько яркие, но такие естественные, так гармонирующие с великолепной лазурью, лившейся в окна этих гостиных с колеблющимися пальмами, с лиловыми цветами жакаранды, с красным пламенем чибиска.
Сколько своеобразного очарования в этих сирийских приемах! Старички в фесках, приверженцы Стамбула, молодые люди в пиджаках блеклых тонов, французские офицеры, женщины, по большей части очень красивые… Как я любил их, этих покорных туземок! Каких преданных союзниц я видел в них.
— А как вам нравятся, капитан, наши горы? Они так же красивы, как и у вас на родине?
— Я так мало еще знаю их, сударыня. Даже с Бейрутом еще не сроднился. Прошло ведь только три месяца, как я здесь, и два из них — в госпитале.
— А другие — среди пустыни, в борьбе за нас с бедуинами этого ужасного Файсаля. Вы — герой!
— Ну что вы!
— Да, да! Мы так признательны французским солдатам. Вы знакомы с моей кузиной, Неджиб Хаддад? Позвольте вас представить. Она хорошенькая, не правда ли?
— Вы поедете этим летом в Алей или в Сафару, капитан?
— Я еще не решил…
— Надо ехать. Оставаться в Бейруте немыслимо. Дорогая, ты имеешь на него влияние, скажи ему, что необходимо ехать. Заезжайте ко мне в Бхамдун, это рядом с Алеем. Не обращайте особенного внимания на наш дом, мы ведь там — в деревне, вы понимаете?
— Вы, право, слишком любезны, сударыня.
— А вот и наша другая кузина, Селим Кхуру: она тоже проводит лето в Бхамдуне. Капитан Домэвр, о котором ты, конечно, уже слышала, дорогая.
— Ты опоздала, милая Саада. Я танцевала с капитаном еще третьего дня у Альфреда Сюрсока.
— Уже успела! Он уверяет, что начал делать визиты всего три дня тому назад, а оказывается, уже имел случай пригласить тебя! Право, я ревную. А вот и фокстрот. Вы со мной, капитан? Нет, нет, никаких извинений.
— Очень мило! — сказала мне после фокстрота, на другом конце залы, майорша. — Ваша жизнь принадлежит лишь сирийским дамам. Вы танцуете только с ними. Неужели они вам так нравятся?
— Я нахожу их очаровательными, — отвечал я, наслаждаясь той кислой улыбкой, какую постоянно вызывал подобный ответ.
Помню, это было в пятницу. В тот день я отправился с визитом к жене секретаря Верховного комиссариата. М-ль Эннкен, немного утомленная, предупредила меня, что в этот день я ее больше не встречу. Я тотчас же собрался идти работать в свою канцелярию. Но она горячо запротестовала. Я повиновался.
Было пять часов, когда я пришел в гостиную, переполненную народом. Тяжкая духота предвещала близкую грозу. В окна струился аромат садов и смешивался с духами дам.
Лишь только я вошел, меня окружила толпа моих постоянных партнерш по танцам. Меня буквально вырвали из их рук, чтобы представить трем молодым женщинам, пившим чай в самом темном уголке гостиной. Я почти не расслышал их имен, поклонился и, пробыв с ними для приличия минут пять, сумел потихоньку улизнуть к моим славным барышням. Не рассчитывая увидеть меня так скоро, они уже принялись болтать о разных пустяках. С большим удовольствием я вслушивался в их щебетанье, вставляя слово только тогда, когда ко мне обращались с вопросом.
— Какое у тебя красивое платье, Вера!
— Этот фасон, милочка, дала мне Клио. Это модель от «Мадлен и Мадлен».
— От «Мадлен и Мадлен»! Как ты счастлива!
— Ну, не так, как Клио: она уезжает в Париж.
— Да, правда. Она выходит замуж за банкира. Они будут жить в квартале Этуаль. Улица Шальгрен, если не ошибаюсь.
— Вы знаете улицу Шальгрен, капитан?
— О да. Это маленькая улица, которую я очень люблю. Она выходит на авеню де-Буа.
— На авеню де-Буа, боже мой! Вероятно, Бейрут вам кажется очень жалким, капитан?
— Что вы, мадам! Бейрут мне очень нравится. А женщины в нем так красивы…
— Вы это говорите только для того, чтобы доставить нам удовольствие.
— Клянусь…
— Боже мой! Вера! Гром! Я боюсь!
— Какая ты глупенькая, Элен! Капитан будет смеяться над нами.
— Ты думаешь?.. А вот молния! Через десять минут, пари держу, разразится настоящий ливень.
— Ты боишься за свое платье?
Я ловко улизнул от этих встревоженных пташек и вышел из гостиной. Я тоже опасался, — не за платье, но за свой мундир. Их всех — Элен, Веру и других — спокойно ждали у подъезда автомобили. Я же отпустил привезший меня экипаж
и не имел ни малейшего желания очутиться во время грозы на улице.
Едва я успел спуститься вниз по лестнице, как глухо загрохотал гром. Потоки воды хлынули с неба, внезапно ставшего черным, как сажа. Кучера и шоферы кинулись искать убежища, — некоторые в подъезд, другие, менее вышколенные, в свои экипажи.
— Вот удовольствие! — пробормотал я свирепо, отступив назад на крыльцо, чтобы не смешиваться с этой толпой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27


А-П

П-Я