https://wodolei.ru/catalog/podvesnye_unitazy_s_installyaciey/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Гессе - старик музыкант, который давал Леше немецкие книги, - был не очень словоохотлив, но однажды к нему на лето приехал племянник, мальчишка лет одиннадцати. Он привез с собой копилку в виде домика и очень радовался, если туда опускали какую-нибудь мелочь: он копил деньги на коньки.
- У всех мальчиков в нашем классе есть коньки, - объяснял он Леше, - у всех, кроме меня. - Очень светлые голубые глаза его блестели, он смотрел на Лешу, и Леша со всей несомненностью читал в этом взгляде: "Ты ведь понимаешь, что вынести этого нельзя - у всех, кроме меня!" - Ганс дает покататься, но мать ругает его за это. И я не хочу больше брать у ребят. Я хочу, чтоб у меня были свои. У каждого мальчика должны быть свои коньки.
- А еще что должно быть у каждого мальчика?
- Коньки! - со страстью повторил Мартин.
- Как странно, - сказал старик Гессе, - вы такой молодой и любите детей. Любовь к детям - это удел старости.
Леша был с ним не согласен. Ему чудно было слышать такие слова. Для него этот Мартин как птица: всегда веселый, щебечет, прыгает.
В то лето Леша ездил в Москву и привез Мартину коньки. Он никогда не забудет, что творилось с мальчишкой. Ликование? Восторг? Нет, эти слова не подходили. Мартин попросту ошалел от счастья.
- Дядя Альберт! - кричал он. - Ты только посмотри! Нет, ты посмотри!
- А что нужно сказать господину капитану?
Мартин заметался по комнате. Он не знал, что сказать, что сделать. Жалкое слово "спасибо" не могло выразить его благодарности. Он схватил свою копилку и протянул ее Леше.
- Возьмите, - говорил он, - возьмите. Тут не очень много, но все-таки.
- Я не торгую коньками, - сказал Леша. - Я привез тебе коньки в подарок.
И вдруг Мартин подошел к Леше и сел ему на колени. Раньше он никогда этого не делал. Он все еще прижимал к груди свой домик копилку и говорил:
- В январе будут состязания. Я катался меньше всех, но я бегаю не хуже других. И теперь меня возьмут в хоккейную команду.
Он так и не сказал "спасибо". В конце лета за ним приехала сестра, девушка лет двадцати пяти.
Гессе говорил, что мать этих детей была красавицей, но по мальчишке об этом догадаться было нельзя; тощее личико, освещенное очень светлыми голубыми глазами, было живое и умное, но некрасивое: остренький носик, большой рот и редкие неровные зубы. А вот сестра... Сестра была красавица. Маленькая головка на тонкой шее, акварельный румянец и глубокие темные глаза. Но выражение лица строгое и неприязненное.
Если Леша заходил вечером послушать музыку, она холодно кивала. Когда он приносил еду, она ни к чему не притрагивалась. А Мартин, боязливо поглядывая на сестру, отщипывал кусочек булки. Так ли он ел прежде, когда сестра еще не приезжала! Леша знал, что их мать погибла в Берлине во время бомбежки. Отец убит где-то в России. Жених девушки потерял рассудок и уже два года находился на излечении в больнице.
Ну что ж, - думал Леша. Я не буду рассказывать тебе, что сталось с нашими отцами и женихами, ты не поймешь. Может, это от моей бомбы погибла твоя мать. Может быть... Но я не хочу об этом думать. И я не буду ходить к старику, пока ты здесь.
- Ты не влюбился ли в эту? - спросил его однажды Борька Петровский.
Леша даже отвечать не стал. Сейчас так много лежит между людьми, столько смертей, столько страшного в памяти - разве через это переступишь? Когда-нибудь это пройдет. Пройдет, наверно. Про Мартина он не помнит, что мальчишка немец. А когда смотрит на его сестру, только это и помнит. А тот мальчишка в Кенигсберге, кто он был - немец? Просто мальчишка, вот кто он был. Кенигсберг горел, горела с обеих сторон улица, по которой мчался Лешкин "виллис". И вдруг он увидел, что по этому огненному тоннелю бежит ребенок. Он остановил машину, схватил мальчишку и посадил рядом с собой. Мальчику было лет пять, и казалось, он ничуть не испуган.
- Дядя, - сказал он, - там лежит лошадь.
- Где твоя мама?
- Нету. Дядя, а там...
- Кто у тебя есть?
- Бабушка. Дядя, там лежит лошадь.
- А где твоя бабушка?
- Не знаю. Дядя, а там лежит лошадь.
Вот что его поразило: лежащая неподвижно лошадь. Лошадь, которая на всех картинках всегда бежала. Он не был для него немцем, этот мальчонка. И Мартин не был. А вот сестра Мартина... Она была немка, и больше никто.
- Не обижайтесь на Гертруду, - сказал Гессе.
- Я не обижаюсь... Еще чего - обижаться...
Он проводил их к поезду, когда им пришла пора уезжать. Помог донести чемодан. А еще через лето Мартин снова приехал - ему уже минуло тринадцать. Ростом он вымахал чуть не с Лешу. Неуклюжий, нескладный подросток. Он разговаривал с Лешей отрывисто, настороженно. Совсем другой мальчик. Видно, не надо расставаться с теми, к кому прикипел. Простишься и хранишь в памяти того, с кем простился. А потом увидишь и понимаешь: чужой. С Мартином надо было заново знакомиться. Но Леша не хотел. Он хотел только одного: домой.
Его долго не отпускали. Мурыжили, мурыжили... И когда он совсем уже перестал надеяться - отпустили. Ах, какое это было счастье - снова очутиться в Москве! Век буду глядеть, не устану. Век буду топать по этим мостовым, не привыкну. Разве к счастью привыкают?
Родители отдали ему бывшую Сашину комнату. Он расставил на полках свои книги, повесил над столом портрет Андрея. Огляделся. Порядок.
Мать тотчас же организовала на Лешу очередную атаку: пора жениться... Вот у Марии Ивановны подросла дочка. Загляденье. И собой хороша, и умна. Сама себе шьет, а учится в консерватории. У Голубковых тоже очень хорошая девушка выросла. Она, может, не такая красивая, но ведь не в красоте счастье, правда, Леша? А характер - ангельский, родители не нахвалятся.
Нина Викторовна выкладывала эти свои заветные планы, а в душе побаивалась, что он засмеется или опять промолчит, как бывало. Но он вдруг сказал:
- Вот сдам экзамены, и пожалуйста: знакомь меня с этими дочками.
Леша не раз читал в книгах, как холодеет от страха спина и замирает сердце, и ему это казалось выдумкой. Ему случалось пугаться, но оно было как-то проще. Некогда было задумываться над тем, из каких ощущений состоял страх, он был мгновенен, как укол. Но страх перед экзаменами был тягучий, липкий. Вот именно: холодела спина и падало сердце. "Ну, не убьют же меня? говорил себе Леша. - Ну, провалюсь, подумаешь!" И отирал со лба самый настоящий холодный пот.
Все шло хорошо. Сочинение было нетрудное, а на экзамене по немецкому языку он блеснул. Молоденькая экзаменаторша спросила его, как он провел лето, и он ответил стихами Гейне по-немецки: восемью строчками из "Путешествия на Гарц".
Я хочу подняться в горы. Где дымки костров синеют. Где груди дышать свободно
И свободный ветер веет. Я хочу подняться в горы К елям темным и могучим. Где звенят ручьи и птицы. Горделиво мчатся тучи
Это было, конечно, вранье: летом Леша зубрил, а не прогуливался по Гарцу, но, после того как он продекламировал эти восемь строк, его не заставили ни склонять, ни спрягать, а просто выставили "отлично". И правильно сделали!
С математикой было куда сложнее. Что-то оставалось неясным с уравнениями высших степеней и совсем плохо было с теоремой Безу. Леша считал, что все на свете было бы яснее и проще как раз без этой теоремы. И вот он сидит на устном экзамене по математике, сидит за большим черным столом. За таким большим столом одному сидеть неприютно, но сидеть по двое экзаменатор - высоченный худой старик - не разрешает.
- С точки зрения профилактики, - говорит он ехидно.
К счастью, вопросы не очень трудные и никакого отношения к Безу не имеют. Леша мог бы уже отвечать, но он выжидает: очень не хочется идти сдавать этому старику, лицо у него неприветливое, глаза прямо безжалостные. Не может быть, чтоб принимал он один! И верно: дверь открывается, и входит женщина, с ней полковник. Полковник весело говорит что-то, а женщина молчит. Она строго нарядна: черный костюм и ослепительно белая кружевная блузка. Но лицо у нее простецкое, и Леша вдруг представил ее в крестьянском платке, завязанном под подбородком. Лоб большой, а карие глаза острые, как буравчики. Вот самое интересное в ее лице: светлый лоб и пристальные, веселые глаза. Полковник - маленький, толстый, пока с ней говорит, кажется себе и умным и красивым, это видно по его повадке: петушится, глазами поводит, вот-вот на цыпочки встанет, чтоб казаться повыше. Женщина кивает старику экзаменатору, и тот отвечает такой улыбкой, какой Леша от него вовек не ждал. Она смотрит на Лешу веселыми карими глазами, и он тотчас решает, что не пойдет отвечать никому другому, только ей. Еще не услышав от нее ни слова, он хорошо понимает, что она не добрее этого высокого старика. Конечно же она умна, насмешлива, и если он станет пороть чушь, уж наверно нисколько его не пожалеет и поставит "плохо" да еще скажет вдогонку что-нибудь, от чего и через десять лет, как вспомнишь, обдаст варом. И все-таки он хочет отвечать ей.
Толстый полковник спрашивает:
- Товарищи офицеры, кто из вас готов?
Леша встал. Она подошла, села к нему за стол и сказала:
- Если хотите, можете взять учебник.
- Учебник?! На экзамене?
- Да. Вынимайте шпаргалку, коли она у вас есть. Шпаргалка - вещь глубоко прогрессивная: если человек может уместить целый курс на маленьком клочке бумаги, он проделывает огромную работу. А я уж как-нибудь разберусь вызубрили вы или действительно знаете.
Леша засмеялся и стал отвечать. Он отвечал бойко, ему нисколько не было страшно. Она слушала не перебивая, и Леше даже казалось, что она не слушает, а просто смотрит на него.
- Скажите, кто вы? - вдруг спросила она. - Летчик? Штурман?
- Штурман.
- Почему же вы не пошли на штурманский факультет?
- Хочу стать инженером. Я считаю, это интересное сочетание специальностей: инженер и штурман.
- Переходите ко второму вопросу, - говорит она. И едва Леша умолкает, снова спрашивает:
- А инженером-испытателем вы не хотите стать? Леша удивлен, он в восторге:
- Как вы догадались? Именно инженером-испытателем. Вот таким, как Галлай. - Леша уже не выставляется, не думает, как бы ее удивить, ему просто интересно рассказывать ей. - Я не уважаю этого, ну, когда испытывают прибор и знают только, как ручку вертеть. Я хочу, чтоб для меня не было ничего тайного. Чтоб и конструктору помочь. А может, я сам что придумаю. Вот к нам на фронт Галлай приезжал, мы на "пешках" летали. Так ему летчики говорят: "Непослушная она на посадке, особенно "двадцатка" - это номер у нее на хвосте двадцатый. Техники объясняют: ничего, мол, не поделаешь, конструкция у нее такая. А Галлай взял да и слетал на двадцатке, а она вдруг лучше командирской машины садится. А уж как Валентик сажал - будь здоров! Лучше его не посадишь. Вот так и мне хочется.
Она берет в руки Лешин экзаменационный листок и говорит:
- А ведь вы неважно отвечали...
- Пожалуй, - говорит Леша, к своему удивлению ничуть не обидевшись.
- Ну-ка, что у вас там за письменную? Четыре? Так тому и быть!
Взяв экзаменационный листок, Леша встал и уже пошел было к выходу, но вернулся.
- Вы до войны тоже здесь преподавали? - спросил он.
- Да, - ответила она.
- А вы не помните такого слушателя... Андрея Москвина?
Ее лицо стало очень серьезным.
- Это мальчик, который погиб в Испании? Помню. Очень помню.
- Это мой брат, - сказал Леша и ушел, не дождавшись ответа.
Мальчик... Она сказала "мальчик". Ну конечно, Андрею было двадцать четыре, когда он уехал в Испанию. Это только Леше он казался большим и взрослым. А он был моложе, чем Леша сейчас... Он был еще мальчиком, и он не вернулся...
Как хорошо, что академия недалеко от Тимирязевки, от Саши, Мити, девчонок. Леша любит бывать там - и подолгу сидеть, и забегать на минутку после занятий. У них стало хорошо. Совсем не так, как в Ташкенте. Нет тягостного молчания, легко и открыто, что ли. Завели мальчишку Женю. Он от них не уходит, занятный такой пацан. Леше кажется, что этот Женя похож на него, на Лешу, в детстве: озорной, но без злобы. Любознательный, горячий и к Поливановым прилепился накрепко. Лешу принял с тихим восторгом, еще бы: у летного состава все золотое, можно ослепнуть, глядя. Лешу во дворе у Поливановых знают все мальчишки и, когда он приходит, бегут навстречу.
"Молодой ты, а ребятишек любишь, чудно", - сказала как-то Анисья Матвеевна. Сказала в точности, как Гессе. А что же в этом чудного? Они для него не просто ребятишки, а люди, одни ему по душе, других он не любит. Вот Алика, сына Нины Георгиевны, он не любит. Плакса, и взгляд неверный, и труслив. Однажды он кричал во дворе одной девочке: "татарская морда, татарская морда!" - увидел Лешу и сразу кинулся бежать, понял, что сейчас схлопочет! А другие ребята Леше очень нравятся. Занятный народ. Один крепыш лет двенадцати, смуглый, сероглазый. Мальчик как мальчик, не отличишь от других. Между тем в его биографии есть довольно незаурядное событие: его вернули из бегов - хотел добраться до Кореи, воевать. А другой пацан, Валера, живет над Поливановыми. Он, говорят, и учится примерно, и в школе ведет себя хорошо. Но дома и по дворе неистощим на всякие козни, и при этом к нему не придерешься. Однажды он долго барабанил в дверь полинановской квартиры, а когда рассерженный Леша, выглянув, спросил, что ему надо, ответил безмятежно:
- А у вас тут написано, чтоб стучать, вот я и стучу. Сами же просят, а потом ругаются.
И верно - на дверях было написано: "Звонок не работает. Просьба стучать".
Еще над Поливановыми живет Степа Лубенцов - забияка, враль.
Есть еще широкоплечий хмурый парнишка по прозванию Мустафа. Взрослые Мустафу не любят, а Женя с Анютой готовы за него в огонь и воду. Вся эта ребятня сидит на лестничной площадке и подолгу о чем-то разговаривает.
- О чем они? - сказала Саша однажды.
- Уж наверно не о безударных гласных, - ответил Митя.
Митя... Он скажет!
- Митя, - говорит Леша, - есть у вас в редакции хорошенькие девушки?
- Как не быть!
- Познакомь.
- Помоложе? Постарше? - деловито спрашивает Митя. - Блондинки? Шатенки?
- Твое дело познакомить, а уж я сам разберусь. Впрочем, я на тебя полагаюсь. А то все мамины девушки какие-то чокнутые. Одна всерьез стала мне объяснять, что есть войны справедливые и несправедливые.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я