https://wodolei.ru/catalog/mebel/Triton/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Иногда от шоссе то вправо, то влево убегают санные пути. Прочерченные железными полозьями, колеи канифольно поблескивают.Сразу за Сеньковом начинаются березовые рощи. Они далеко просвечивают, пронизанные солнцем. Березы молодые, тонконогие. В белом поле белые березы. А на каждой ветке тоненькие сверкающие кружева, сотканные из золотых и серебряных снежинок.Уже можно было бы остановиться и побродить по роще, проваливаясь в пушистом снегу, но я еду дальше. Березовые рощи хороши весной, а зимой хочется забраться в зеленый сосновый бор. А начинается он, немного не доезжая до поворота на Опухлики. И уже сейчас среди белых берез, бледно-зеленых осин, орешника, ольхи величественно возвышаются красностволые сосны и могучие ели. В колючих лапах зажаты охапки рыхлого снега.Любомудров с интересом смотрит по сторонам. Пушистая шапка сбита на затылок, на лоб спускается короткая прядь густых темных волос. Борода вроде бы еще больше отросла и внизу курчавится. Под глазами синеватые тени. Видимо, работает по ночам… Года два Любомудров жил в общежитии. Лишь месяц назад получил отдельную однокомнатную квартиру. В отличие от многих, ко мне он ни разу не приходил узнавать насчет жилплощади. И не только ко мне — ни к кому. Его и в списках-то на получение жилплощади не было. В самый последний момент вспомнил Архипов. Ни Тропинин — секретарь партбюро, ни Голенищев — председатель завкома не возражали. И я внес Любомудрова в список. Молчание затянулось, и я, чтобы разрядить его, без всякой задней мысли спросил:— Я слышал, Валерия заболела гриппом… Поправилась?Ростислав Николаевич как-то сразу весь встрепенулся, метнул на меня косой взгляд и не очень-то вежливо ответил:— Откуда я знаю?— Я думал, вы дружите с Архиповыми и часто бываете у них.— Не так уж часто, — помолчав, сказал он. — Валерию я уже с месяц не видел. Кстати, не знал, что она заболела.— Вы ведь устраивались на новой квартире, — вспомнил я.— И серьезно она заболела? — спросил Любомудров. В голосе его я уловил беспокойство.— Этот чертов грипп, как стихийное бедствие… Каждый год накатывается откуда-то, и все время разный. В прошлом году был азиатский, теперь австралийский.— У Валерии слабое сердце, — сказал Ростислав Николаевич. — Лишь бы обошлось без осложнения.— Валентин Спиридонович как-то обмолвился, что вроде бы дело идет на поправку. Была очень высокая температура.— Сегодня же зайду, — сказал Любомудров, глядя прямо перед собой.— Мне кажется, они прекрасная пара, — продолжал я.Любомудров молча смотрел вперед.— В наше время что так редко.— Что редко? — спросил он, будто бы не слышал, что я до этого говорил.— Приятно, говорю, видеть счастливую семью, — сказал я.— А с чего вы взяли, что они счастливы?— Видно же.— Не все то золото, что блестит, — огорошил меня Ростислав Николаевич.— Я думал, вы друзья, — после неловкой паузы сказал я.— Тем более друзьям не пристало притворяться, — мрачно заметил он.Получалось, будто я выпытываю у него подробности семейной жизни Архиповых, поэтому я решил переменить тему разговора.— Если вы не возражаете, мы потом заедем на нашу рыболовную базу? По-моему, с этого шоссе где-то должен быть поворот.Но Любомудров, казалось, меня не слышал. Подняв пушистый воротник, — я прибавил скорость, и в кабину стало задувать, — так что видны были только его усталые глаза и темная прядь на лбу, Ростислав Николаевич мрачно продекламировал из монолога Гамлета:Жизнь — это только тень, комедиант,Паясничавший полчаса ма сценеИ тут же позабытый; это повесть,Которую пересказал дурак:В ней много слов и страсти, нет лишь смысла…Он повернулся ко мне:— Вам не кажется, что Шекспир попал в самую точку?— Вы слишком уж мрачно смотрите на жизнь, — сказал я.— Не я — Шекспир, — улыбнулся он. — А как вам нравится это?Вот так, подобно призракам без плоти,Когда-нибудь растают, словно дым,И тучами увенчанные горы,И горделивые дворцы и храмы,И даже весь — о да, весь шар земной.— Вы любите Шекспира? — спросил я.— Я люблю умную поэзию, а Шекспир пока не превзойден никем.— Эти стихи сегодня созвучны и моему настроению, — сказал я. — Иначе с какой бы стати я удрал с работы да еще и вас прихватил? И все-таки жизнь прекрасна. Я имею в виду всю нашу землю, это голубое небо, солнце, снег, облака, рощи, реки… Смену времен года. Наверное, инопланетянам понравилась бы наша земля. Миллиарды лет трудилась природа, чтобы создать все, что вокруг нас. И это не может не поразить звездных пришельцев. Любое животное, птица или насекомое — удивительно совершенны! Сколько природой затрачено материала на создание каждого вида. Мы поражаемся новинкам науки и техники, любуемся механизмами, а какая-то крохотная букашки н тысячу раз совершеннее самого сложного механизма… Мне все в природе дорого. Наверное, поэтому я не терплю охотников, которые превращают все живое — истинное произведение природного искусства — в прах… Это я отвлекся. Я хотел сказать, что жизнь удивительна и прекрасна вообще, а для кого-то в частности и самый чудесный день хуже темной ночи, а кому-то и в осеннюю слякоть счастливо. Кто-то мается, не находит себе места а роскошном дверце, а кому-то в тайге, в лесной сторожке, весело и жизнерадостно. Наверно, наше счастье, хорошее настроение — внутри нас самих. Какой-то философ сказал, что неожиданное случается в жизни чаще, чем ожидаемое, И еще вспомните Сократа: «Нужно есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть».— Вы оптимист, — улыбнулся Ростислав Николаевич.Замедлив ход, я свернул на проселок. И сразу «газик» обступили могучие сосны. Они были пятнистыми, как маскировочный брезент. Это насквозь пронизывающее зимний бор яркое солнце разбросало свои цветные блики. Отъехав с километр от шоссе, я прижался к обочине и выключил мотор.И сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как осыпался с высоченных сосен снег. Откуда-то сверху демоном налетал в гущу бора порывистый ветер и начинал прыгать с ветки на ветку; завихряясь и кружась, голубоватая снежная пыль искрящимся водопадом обрушивалась вниз, а у самых синеватых сугробов неожиданно широким рассеянным хвостом снова взметывалась вверх, но не высоко: едва достигнув нижних ветвей, легкая снежная крупа, будто обессилев, медленно просыпалась на слежавшийся снег. Вокруг каждого дерева множество маленьких белых кратеров: это следы упавших с ветвей снежных комков. Там, где поработал дятел, скопились сучки, сухая хвоя, коричневая пыль.Проваливаясь по колена в сугробах, мы шагаем с Ростиславом Николаевичем в глубь бора. Я в ботинках на меху, он — в высоких сапогах на «молнии», заправленных в брюки. Ему легче: снег не попадает в сапоги, а я уже ощущаю холодное жжение. Ничего не поделаешь, приходится идти по целине. В бору тропинок и дорожек нет. Зато изредка встречаются цепочки звериных следов. Я не разбираюсь в следах, а спрашивать у Любомудрова — раз он следопыт, фотографирует диких животных, должен и в следах разбираться, — не хочется. Иди, вдыхай полной грудью чистейший морозный воздух со смолистым запахом хвои, наступай ботинками на солнечные пятна, упавшие с неба в снег, обходи голубоватые с глубокими тенями маленькие овраги с засыпанными до самых верхушек молодыми елками и наметенные метелью высокие сугробы, да смотри во все глаза… Здесь самая настоящая зима. Будь бы покрепче мороз, можно было бы услышать протяжное потрескивание деревьев. Но больших морозов больше из будет, да и зима в сосновом бору уж не долго продержится. Ветер сметет снег с ветвей, развеет по лесу, солнце осадит сугробы, и подо льдом зажурчат первые ручейки. А потом и снег, желтея и съеживаясь, начнет таять. Лишь под огромными елями, что спустили свои колючие лапы до самой земли, еще долго будут лежать под осыпавшейся хвоей ошметки снега, да в глухих оврагах, заросших ольхой и орешником, где и летом-то сыро и промозгло, снег продержится до середины мая. В апреле заголубеют в бору нежные подснежники. Шильцами проклюнутся они на буграх, на полянках рядом с еще не растаявшими снежными островками.Я рад, что попал в зимнее царство соснового бора, а вот в мыслях уже весна. Хотя еще тихо, мертво. Даже дятла не слышно. Не мелькнет средь ветвей рыжая белка, не пролетит над головой гордый отшельник черный ворон. И даже сороки куда-то запропастились. Вокруг нас сосны и ели. Стройные, высокие — настоящая корабельная роща. На прогалинках, опушках, полянках примолкли в сугробах маленькие елки. Некоторые из них совсем спрятались под снегом, лишь розоватые с редкими зелеными иголками маковки торчат. Ветер гуляет вверху и швыряет в нас горсти снежной крупы. Ветер слабый, и ему не под силу сбросить с ветвей налипшие на них крупные комки снега.Ростислав Николаевич идет впереди, прокладывает путь, а я за ним. Если вот так идти прямо через весь бор, то придешь на озеро Большой Иван. Когда-то давно я рыбачил там с машинистом Рудиком.— Ростислав Николаевич, — неожиданно говорю я. — Мне нравятся ваши дома. Была бы такая возможность, хоть завтра начал выпускать для них детали.Любомудров долго молчит. «Шурх-шурх-шур!» — продавливают его сапоги на толстой подметке слежавшийся наст. Я ступаю за ним след в след. Мои ботинки издают совсем другой звук: что-то вроде мышиного писка. На шапке и мохнатом воротнике его полушубка сверкают снежинки.— Я знаю, — не оборачиваясь, роняет он.— А что, если рискнем? — говорю я. — Не останавливая конвейера, сварим новые формы, подготовим арматуру и запустим в отливку на последней поточной линии?— Рискуете-то вы. — Ростислав Николаевич остановился и повернулся ко мне. Лицо у него непроницаемое, но в глазах зажегся веселый огонек. Сняв перчатку, он достал из кармана платок и вытер заиндевевшие усы. Увидев рядом с исполинской сосной пень, я подошел к нему, смахнул перчаткой снежную шапку, уселся и вытряхнул снег из ботинок. Любомудров устроился на другом пне, метрах в пяти от меня.Сидя на пнях в безмолвном сосновом бору, мы продолжили нашу беседу. И кто знает, не заведи я этот разговор в лесу, где каждое сказанное слово звучало значительно и весомо, может быть, наш разговор и остался бы просто разговором.— В конце концов нам дали большой заказ на жилые дома новой конструкции, и мы не вправе от него отказаться… Я с асиным толковал, он обещал достать железных балок для форм, хотя бы на первое время. Думаю, что не откажет мне и директор литейного завода… Меня вот что смущает: на наш счет переведены миллионы рублей от совхозов, колхозов, различных организаций, которым мы будем поставлять и уже поставляем свою продукцию. Новые детали мы не можем им выдавать, как вы понимаете, у них утвержденные проекты, многие строительные бригады уже собирают из наших блоков и панелей типовые дома, эти самые коробки, которые нам с вами так не по душе…— Ну, на них свет клипом не сошелся, — заметил Любомудров, — с ними мы рассчитаемся. Они получат свои дома.— А где мы найдем заказчиков на новую продукцию? Ну, хотя бы десяток-другой. И таких же солидных, как Васин?— Я убежден, когда мы построим Васину по новым проектам поселок, заказчики нас будут атаковать. Ведь русскому человеку все нужно самому глазами посмотреть и руками пощупать.— А до этого нам придется обманывать государство и выплачивать рабочим и инженерам зарплату как за… — я запнулся, очень уж не хотелось мне произносить это слово! — за левую продукцию… И все опять же за счет плановой продукции.— Не завидую я вам, — усмехнулся Ростислав Николаевич. — Не боитесь последствий?— Кто боится ответственности, тот не может быть настоящим руководителем, — сказал я и сам почувствовал, как напыщенно прозвучали эти слова в тихом сосновом бору. Но Любомудров не обратил на это внимания. Закуривая, он заметил:— Боюсь, что вам не долго быть руководителем, если вы серьезно решили пойти на это.— Черт возьми! — воскликнул я. — В конце концов не для себя же мы все это делаем?! Много вы заработали на своих проектах?— Дело не в деньгах…— Я тоже хочу, чтобы наш завод выпускал настоящую продукцию, а не типовые казармы… Хочу, чтобы люди жили в красивых удобных домах и радовались… Сейчас не послевоенное время, и мы имеем возможность строить добротные красивые дома. И не на пятнадцать — двадцать лет, а хотя бы на одно поколение…— Ваша яркая речь не убедит разгневанную комиссию из министерства… — сказал Ростислав Николаевич. — А она нагрянет очень скоро. Я знаю… срыв плана, потеря премии, и люди забеспокоятся, потребуют выяснения обстоятельств… И во многом они будут правы… Ведь мы не можем сразу раскрыть все карты? Иначе мы и одного-то дома не сумеем построить…Тогда я в пылу самопожертвования не обратил внимания на эти слопа, а зря. Любомудров действительно знал, что говорил…— Что же такое получается… — рассмеялся я. — Не вы меня уговариваете, а я — вас!— Максим Константинович, я не прощу себе, если из-за меня у вас будут крупные неприятности… А они будут наверняка. Может, не стоит все-таки пока затевать все это?— Никак струсили? — взглянул я на него.Любомудров стряхнул с полушубка пепел, снял зачем-то шапку. Темные волосы его по-мальчишески встопорщились на затылке. Глядя в сторону, где на сосновых стволах мельтешили красноватые солнечные блики, он сказал:— Я буду считать, что не напрасно прожил на свете свои тридцать лет, если наш завод начнет выпускать детали к спроектированным мною домам. Ведь все мои проекты сделаны применительно только к нашему заводу, местным условиям. Короче говоря, если их здесь не осуществить, то и нигде больше… Но я не мальчик и знаю, чем это грозит вам, да и, наверное, не только вам. И я спрашиваю себя: имею ли я моральное право рисковать карьерой, благополучием других людей? Даже которые разделяют мои идеи. Поэтому я и не ходил к вам, не уговаривал. А сейчас вот, когда вы вдруг решились, даже пытаюсь отговорить…— Нам бы успеть хотя бы построить всего-навсего один поселок, — задумчиво сказал я. — А потом привести туда эту самую… комиссию.— Вот он, один из парадоксов плановой системы, — сказал Ростислав Николаевич.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52


А-П

П-Я