https://wodolei.ru/catalog/accessories/shtanga-dlya-shtorki/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— В сентябре я уже буду дома, самое позднее — в начале октября, — убеждала она деда, а он лишь печально глядел на нее и качал головой. Слышал он, слышал такие же уверения много лет назад, но Роланд не вернулся из странствий, больше он его никогда не видел.
— Ах, дедушка, как ты можешь сравнивать!
— А почему мне не сравнивать, Одри? Почему, собственно, ты должна вернуться? Из чувства долга, ответственности за меня? Разве этого довольно? — Он говорил с горечью, но, когда она заявила, что готова ради него остаться, он не позволил ей отказаться от поездки. Он знал, как много она значит для нее, знал, что должен ее отпустить, как ни мучительна будет для него разлука. Он вдруг сразу постарел — казалось, тайные невзгоды, натиску которых он так мужественно и так долго противостоял, сейчас одолели его. Он всегда боялся, что настанет день, когда она уйдет от него, как ушел ее отец. До чего же она на него похожа, недаром с детства не может оторваться от этих проклятых альбомов. Теперь она бросает и их, альбомы остаются дома, а она идет по стопам отца, хочет пережить то, что пережил он, и на плече у нее собственный фотоаппарат — любимая «лейка».
На вокзале она крепко прижалась к деду и вдруг почувствовала, какой он старенький. Господи, что за морок на нее нашел, куда и зачем она едет? Это все проклятый Харкорт виноват, из-за его упреков она взбунтовалась против пустоты своей жизни.
Как он посмел обвинять ее? И все же благодаря ему наступило прозрение, именно он подтолкнул ее к действию, наконец-то она решилась и подумала о себе. Давно надо было, а она все медлила, пеклась о дедушке, об Анни, словно ей самой ничего и не надо. Она упорно внушала это себе, сжимая руки деда, и вдруг не выдержала и со слезами обняла его. Она чувствовала себя точно ребенок, который впервые покидает дом. Ей вспомнилось, как тяжело было уезжать из Гонолулу, когда погибли родители…
— Я очень люблю тебя, дедушка, голубчик, я скоро вернусь домой, обещаю.
Он с нежностью взял ее лицо в руки и поцеловал соленую от слез щеку. Куда девалась его обычная невозмутимость и внешняя резкость? Теперь, в минуту прощания, было очевидно, как сильно он ее любит и как невыносима для него разлука.
— Береги себя, деточка. Возвращайся, когда захочешь. А мы все будем тебя ждать. — Он говорил спокойно, и на его языке это значило, что без нее с ним ничего плохого не случится.
Хотя сам он был в этом вовсе не уверен, но знал: он должен отпустить ее на волю. Пятнадцать лет она согревала его жизнь теплом своей души, пришло время отплатить ей добром, хотя ему очень не нравилась ее затея ехать одной. Но Одри возражала, что сейчас тысяча девятьсот тридцать третий год, они живут в цивилизованном мире, ей решительно нечего опасаться, к тому же она будет не в какой-нибудь дикой стране, а в Европе. В Париже, в Лондоне, в Милане, в Женеве живут друзья ее отца, она их навестит. Да и вообще всюду люди, если что-то случится, ей всегда помогут. Но сейчас она думала только о дедушке, а он медленно спустился по ступенькам вагона, опираясь на трость, высокий, худой, величавый. Вот наконец поезд тронулся, и он улыбнулся ей. Это был его прощальный подарок — он отпускал ее на волю. Харкорт, прощаясь, обнял ее слишком крепко и поцеловал не по-родственному страстно. Аннабел без умолку болтала: вдруг няня Уинстона уйдет, какой будет ужас, а если горничная попросит расчет? Да она просто пропадет… Прав был Харкорт, прав, слишком долго Одри опекала их всех, но теперь — прощай заботы! Одри долго махала им, пока платформа не скрылась за поворотом. Они исчезли, будто мираж.
До Чикаго поезд шел двое суток, и все это время Одри запоем читала книги, которые взяла с собой. Ее купе состояло из двух помещений — спальни и гостиной, и в первый день, удобно пристроившись на диване, она залпом прочитала «Смерть после полудня» Эрнеста Хемингуэя. Сердце охватило радостное предвкушение романтических впечатлений. Потом Одри взялась за «Прекрасный новый мир» Хаксли — и этот роман как нельзя более соответствовал ее настроению и ожиданиям. Пока поезд нес се по просторам Америки, она ни с кем не перекинулась и словом. Выходила иногда из вагона прогуляться вдоль поезда или слегка подкрепиться в привокзальном ресторане, причем даже за едой не расставалась с книгой. Потом покупала шоколадки и ела их в поезде, зачитываясь до глубокой ночи. Одри обожала шоколад «Три мушкетера» и на одном из вокзалов купила себе целую упаковку. Ей было удивительно легко и хорошо: в первый раз в жизни не надо было ничего делать, ни о ком заботиться.
Наконец-то она принадлежала самой себе. Не надо составлять меню, отчитывать горничных, одеваться к обеду. В дорогу Одри надела серую юбку из мягкой шерсти и взяла несколько блузок.
Для первого дня она выбрала розовую крепдешиновую блузку с высоким воротом (на ней очень красиво смотрелось жемчужное ожерелье, которое дед подарил ей в день совершеннолетия), назавтра надела серую шелковую, а в последний вечер — белую крепдешиновую. Когда поезд вечером остановился в Денвере, Одри вышла на перрон, в накидке из меха черно-бурых лис, потому что вечер был прохладный. Но на следующий день стало теплее, стояла середина июня, и, когда приехали в Чикаго, Одри уже была в белом полотняном костюме и в модных белых туфельках с синими каблуками и сипим ремешком на подъеме, которые купила специально для поездки. Сходя на перрон, она чувствовала себя безумно элегантной — шляпа-с широкими полями сдвинута набок, пышные медные волосы рассыпались по плечам. Одри окликнула носильщика и поехала в отель «Ля Саль», где должна была провести ночь. Утром ей предстояло сесть в поезд на Нью-Йорк. И вдруг в такси Одри окончательно осознала: она сумела освободиться от пут привычной жизни, она свободна! Ей хотелось громко петь, смеяться от радости — ай да Одри! И даже боль от разлуки с сестрой и дедом спряталась куда-то глубоко-глубоко. Эта боль снова ожила, однако ненадолго, когда она позвонила деду по телефону. Дед разговаривал с ней сердито и несколько грубовато, но она знала, что он просто пытается скрыть, как ему сейчас одиноко.
— Кто говорит? — рявкнул он в трубку, и Одри заулыбалась.
— Это я, дедушка, голубчик, твоя Одри!..
— Я слушал Уолтера Уинчелла.
Она быстро прикинула разницу во времени — все ясно, никакого Уолтера Уинчелла он слушать не мог. Сидел у телефона и молил Бога, чтобы она позвонила, но теперь нипочем не хочет, чтобы она догадалась.
— Куда тебя занесла нелегкая?
— Я в Чикаго, в отеле «Ля Саль». — Она подробно описала деду свой маршрут, во всяком случае, ту его часть, которую уже обдумала, сказала несколько слов об отеле «Ля Саль», который, впрочем, он отлично знал сам.
— Это еще что за дыра? Какие-нибудь дешевые меблирашки?
— Боже упаси! — Она засмеялась и вдруг почувствовала, как отчаянно ей его недостает. Господи, как далеко дом, как ей одиноко без деда. — Лучший отель в городе, ты здесь сам останавливался и рассказывал мне о нем.
— Хм, не помню.
Отлично помнит, она-то знала, только притворяется, вымещает обиду за свое одиночество.
— Когда ты едешь в Нью-Йорк?
— Завтра утром.
— Пожалуйста, сиди в купе и не разгуливай, мало ли какие проходимцы могут ехать в поезде. Надеюсь, у тебя отдельное купе? — В его голосе была тревога, это ее растрогало.
— Конечно, дедушка.
— Отлично, вот и сиди в нем. Ты позвонишь мне из Нью-Йорка? — Он спросил это смиренно, чуть ли не с мольбой, она никогда не слышала таких ноток в его голосе и едва не разрыдалась.
— Сразу же как приеду. — Она говорила с ним так нежно, и он, сидя у себя в библиотеке, кивнул. Ему хотелось поблагодарить ее, но он не умел. Какое счастье, что она позвонила ему из Чикаго!
— Где ты остановишься в Нью-Йорке?
— В отеле «Плаза».
— Ну, это еще ничего. — Он помолчал. — Пожалуйста, Одри, береги себя.
— Конечно, дедушка, обещаю. И ты береги себя, не засиживайся сегодня слишком поздно.
— Будь осторожна в поезде! — опять заволновался он. — Не выходи из купе!
Но назавтра она и думать забыла о строгих наставлениях деда, ее неудержимо влекло в вагон «люкс» с баром, где сидели и болтали веселые беззаботные люди. Ресторан был тоже превосходный, обед великолепный, его подавали официанты во фраках. Она оказалась за столиком вместе с четой молодоженов и в высшей степени солидным адвокатом из Кливленда. Дома его ждали жена и четверо детей, тем не менее он спросил Одри, не согласится ли она встретиться с ним в Нью-Йорке, и предложил отвезти на такси до отеля, но она отказалась. Сама наняла просторный лимузин, вытащила из сумочки «лейку» и из окна машины принялась фотографировать небоскребы в необычных ракурсах, прохожих, выхватывала из толпы смешные шляпы, забавные выражения лиц. У нее был острый глаз прирожденного фотографа, и, когда такси остановилось возле отеля, она еще какое-то время продолжала увлеченно щелкать «лейкой», поймав в кадр оказавшихся поблизости колоритных извозчиков. Когда она расплачивалась с шофером, тот с любопытством спросил ее:
— Вы туристка-любительница или профессиональный фотограф? — Сам он не мог понять: красивая, элегантная молодая женщина, а с фотоаппаратом обращается, как заправский репортер. Одри улыбнулась:
— И то, и другое.
Портье уже подхватил и понес ее вещи в отель.
— Хотите посмотреть Нью-Йорк? — предложил вдруг шофер.
— С удовольствием! — не раздумывая согласилась она и взглянула на свои часики. — Ждите меня здесь через час.
Стоял чудесный солнечный день, у нее масса времени, ее ждет огромный город, и она поедет знакомиться с ним одна!
Ровно через час Одри снова сидела в лимузине. Шофер оказался на высоте, и она смогла увидеть многие достопримечательности города, о которых и не подозревала, хотя уже не раз бывала в Нью-Йорке. Аппарат ее без устали щелкал, а когда в Гарлеме она сфотографировала двух маленьких девочек-негритянок, то купила им по мороженому.
Какой дивный день, какая дивная поездка, сколько волнующих, захватывающих впечатлений! Одри была потрясена всем увиденным, когда вернулась в отель, отсняв шесть катушек пленки.
На них был весь Нью-Йорк — и Гарлем, и Центральный парк, и Ист-Ривер, и Гудзон, и мост Джорджа Вашингтона, и Уолл-Стрит, и собор Святого Патрика, и без конца люди, люди, здания… Разговаривая вечером по телефону с дедушкой, она буквально захлебывалась от восторга. Радостное волнение переполняло ее весь вечер и в ресторане «Двадцать одно», куда Одри отправилась ужинать. Это был самый знаменитый ночной ресторан Нью-Йорка, один из немногих, куда женщинам можно было прийти без мужчин. На Одри было маленькое черное вечернее платье. Едва она села за столик, как возле нее оказались двое мужчин, но метрдотель тотчас же попросил их отправиться обратно в бар, откуда они сорвались, увидев Одри. Она возвращалась в «Плазу» одна, без кавалеров…
До отплытия теплохода оставалось три дня, и Одри не теряла ни минуты драгоценного времени. Она побывала всюду, где хотела, посмотрела даже два фильма: один с Джоан Кроуфорд, которую Одри очень любила, и с Гретой Гарбо — это был «Гранд Отель», и «Дождь» — с Джоан Кроуфорд и Уолтером Хьюстоном в главных ролях. Обе картины были сняты в прошлом году, но посмотреть их дома у Одри, разумеется, не было времени. Она вышла из кинотеатра с ощущением, что отчаянно прожигает жизнь, но страшно довольная, и на следующий день отправилась на утренний сеанс смотреть «Свидетельство о разводе» с Кэтрин Хепберн.
Она с утра до ночи ходила по улицам, заглядывала в магазины и ужасно жалела, что не сможет побывать в «Эль Марокко». Он открылся полтора года назад, и Анни, замирая от восхищения, описывала его Одри — ее водил туда Харкорт во время свадебного путешествия. Интерьер в черно-белых полосах, как шкура зебры, здесь собирается весь цвет общества, пьют и танцуют до утра, женщины невероятно хороши собой и в роскошных туалетах, мужчины тоже красивы, элегантны и волнующе романтичны. Одри очень хотелось бы там побывать и все увидеть своими глазами. Но она не знает в Нью-Йорке ни души, а отправиться туда одна нипочем не осмелится, даже если бы ее и пустили, впрочем, она знала, что не пустят.
Но ей достаточно было и нью-йоркских улиц, здесь тоже есть чем полюбоваться: какие модные туалеты на женщинах, как безупречно одеты мужчины! Сан-Франциско начал казаться ей сонной провинцией, и она сказала об этом Аннабел по телефону.
— Счастливая ты, Од… Как бы я хотела быть с тобой, все на свете готова отдать.
— На всех прелестные крошечные шляпки и невероятно красивые платья. — Обе сестры знали, что крошечные шляпки — последний крик моды в этом году, но одно дело знать и совсем другое — видеть их всюду, куда ни пойдешь. Здесь все было несравненно ярче, значительнее и масштабнее, чем в Калифорнии; Сан-Франциско поблек и словно уменьшился, обретя свои истинные, довольно скромные пропорции.
— А ты была в «Эль-Марокко»?
Одри рассмеялась:
— Ну конечно, нет. Как бы я туда попала? У меня здесь нет знакомых мужчин.
— Я слышала, туда бесплатно пускают посетителей, если они красивы и прилично одеты… — В голосе Аннабел была надежда, и Одри опять засмеялась. Она тоже об этом слышала, владельцы заведения сообразили, что только так они и могут заполнить зал и создать впечатление, будто ресторан процветает, несмотря на депрессию. Сейчас здесь танцуют красивые нарядные посетители, потом вернутся их постоянные клиенты, и никто ни о чем не догадается.
— Вряд ли мне стоит пытаться, все равно у меня нет кавалера. — Она сказала это без всякой горечи.
Аннабел лишь пожала плечами и вздохнула:
— Знаешь, Од, может быть, оно и к лучшему.
По голосу сестры Одри сразу заподозрила, что Харкорт выкинул какой-то номер, и ее сердце сжалось от тревоги за сестру.
— Ты расстроена? Что-то случилось? — Она была готова защищать Аннабел, как тигрица защищает своего детеныша. Но Аннабел стала убеждать сестру, что все в порядке, а Одри так хотелось ей поверить…
— У нас все хорошо. Просто… просто очень трудно без тебя. Не представляю, как это тебе удается со всем справляться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45


А-П

П-Я