научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/elitnye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


И вот, мальчик Ларс, благословение и чудо филиального прихода, сидел опять в своем доме. Сестры и братья его выросли, мать поседела, но отец был такой же рыжеволосый здоровяк, и Юлий стал совсем мужчиной.
– Будешь ли ты еще кушать нашу еду? – говорит мать.
– Как же, благодарю, мясо ведь свежее.
– Мы убили козу, – сказала мать.
Он приобрел утонченные привычки, и заложил носовой платок за петлицу, а хлеб брал вилкой. Юлий подумал про себя: «Вот так знатно!»
Через некоторое время все ушли из маленькой избы, чтобы Ларсу было просторнее, а маленькую сестренку, остановившуюся было на пороге, отозвал отец.
Отец был сегодня на седьмом небе; он онемел от блаженства, а также хотел показать сыну, что проповедь навела его на размышления. А грешник Юлий действительно поднялся на небеса: он нашел дыру в потолке и оттуда наблюдал за братом в избе. Скажите, как он себя держит! Куда девалась благовоспитанность Ларса: он спешит, ест как попало, грубо, не разбирая, неопрятно, льет жир вокруг себя. Он спешит есть, будто хочет набить себя прежде, чем кто-нибудь войдет. Юлий думает после того, что брат уже не так далеко отошел от него, чтобы с ним нельзя было говорить.
Пообедав, пастор лег на отцовскую постель и заснул. Когда он проснулся, мать принесла кофе. Пастор оживился, он зевает и благодарит мать за кофе. Он вынимает из-под балок у потолка две старые знакомые книжки, оставленные им в доме: книгу духовных утешений и «Зеркало человеческого сердца». Отец однажды привез их ему из поездки на Лофондены.
Постепенно возвращаются и прочие; приходят и малыши, а, наконец, появляется и Давердана. Пастор ничего не видит и не слышит, он весь углубился в книги. Он, Ларс, и книги! И удивительно умеет он перелистывать книгу, не смачивая пальцев, и удивительно умеет держать книгу в руках, словно это какое сокровище. Мать смотрит на сына, будто только теперь узнавая его: знакомое движение рук, как прежде, знакомая посадка головы на шее.
Он спрашивает о Виллаце; замечает Давердану и справляется о поручике.
– Спасибо, здоров.
– Мне надо повидаться с ним, – говорит пастор.– Я слышал, жена его уехала.
Он справляется о Виллаце.
– Слышала, что он учится музыке, – отвечает Давердана.
– Все суета.
– То же, что я говорю все время, – замечает отец, Ларс Мануэльсен.– Я человек несведущий касательно книг и газет, но то, что я знаю о музыке, играх и танцах, игре в карты, – так это все дьявольщина, – прости, Господи, мое прегрешение!
– Сколько времени пробудешь ты в нашем поселке?– спросил Юлий.
– Этого я не знаю; как можно меньше, – ответил пастор.– Епископ обещал меня скоро сменить.
– Почему ты не ищешь прихода?
– Потому что учение истощило меня, и здешний воздух вреден мне. Мне надо жить на юге.
– Воздух? Какая же гадость в здешнем воздухе?
– Ты такой неотесанный, Юлий, – замечает ему брат. Но Юлий вовсе не был таким: ему только казалось глупостью, что можно считать здешний воздух вредным? И что же приход останется без пастора?
– Такова судьба всех северных приходов; нет пастора, желающего оставаться в Нордланде. Я только из снисхождения согласился.
Простая и ученая глупость встретились, мать даже раздувается от гордости своим знаменитым сыном.
– Да, это великое дело, что ты пожелал снова побывать на родине.
Но Юлий не сдавался.
– Так здесь, в Нордланде, мы и совсем можем оставаться без пасторов?
– Болтаешь пустяки, – заметил ему отец. Пастор кашляет и отвечает:
– Мой епископ предполагает, что здешнему народонаселению не надо такого ученого пастора. Снизойди ты до этого, Юлий.
Юлий, конечно, не снизошел бы до этого, тем более, что не готовился к такому призванию. Впрочем, его уважение к последнему совершенно исчезло; казалось все равно, будто на Ларсе надета овчина.
– Что? Ты болен? – спросил он, будто слыша первый раз об этом.
– Да, я слишком много занимался. У меня в груди неладно.
Но Юлий, вспомнив львиный рев с кафедры, снова спрашивает с изумлением:
– В груди?
– Да, и глаза болят. Зрение ослабело.
– Оставь Ларса в покое, – говорит отец.
– Что же с твоими глазами?– снова спрашивает Юлий.
– Пришлось носить выпуклые очки. Разве ты не заметил, Юлий?
Этого Юлий и теперь не замечает. Пастор положил руку на книги и сказал:
– Этими книжками вряд ли кто много занимается дома?
– Да, правда, мало читают слово Божие, – ответила мать.
– В таком случае, вы мне, может быть, позволите взять их с собой?
– На что они тебе? – спросил Юлий.
У отца такое выражение, будто он не имеет желания расставаться с книгами, но он говорит:
– Возьми, если хочешь.
– Так ты совсем ослепнешь, – пророчествует Юлий.
– Ну, может быть, с Божьей помощью и не ослепну, – отвечает пастор.– Мой доктор говорит, что мне в последнее время лучше.
– Я знаю об одной книге, – говорит Юлий.– У Гана Оле Иоганна есть старинная книга, написанная Эспером Брокманом.
– Можешь ты достать мне эту книгу? – спрашивает брат.
– Думаю, что достану, – отвечает Юлий, уходя.
Пастор начинает говорить о господине Хольменгро, какая это суетная душа, только и думающая о равных предприятиях. Правда ли, что он начал пить?
– Хольменгро?
Пастор утвердительно кивает.
– Так мне говорили.
Мать снова покачала головой.
Боже, и чего только не знает ее сын!
– И с ним я как-нибудь хочу повидаться, – сказал пастор.– Дети, вероятно, опять все позабыли и стали настоящими язычниками после моего отъезда?
– Да, Феликс ничему не желает учиться. Давердана слышала, что отец хочет отослать его обратно в Мексику.
Брат прислушивается.
– В Мексику? И Марианну также?
– Нет, одного Феликса. Марианна скоро уедет в Христианию.
– В Христианию? Вот как!
Разговор заходит о Пере-лавочнике. Пастор обо всем кое-что знал. Церковный прислужник любезно посвятил его во все дела. Пер-лавочник все толстел да толстел; но уж как-нибудь его притянут к суду за ловкость пальцев при весе и мере.
– Ну, а телеграфист не ходит по ночам на охоту за девушками? А заведующий пристанью? Выйдет у него что-нибудь с иомфру Сальвезен?
Давердана сидела как на угольях: теперь пойдут расспросы о помощнике заведующего, ее женихе. Теперь им с ним и видеться не придется!
Юлий скоро вернулся; он бегал к Оле Иоганну и положил на стол необыкновенно толстую и растрепанную книгу. Кто его знает, – может быть он и стащил ее?
– Вот и книга, – сказал он.
– Могу ее взять? – спросил пастор.
– Да, можешь.
И мать покачала головой: «И книг же у Ларса! А ученость-то какая!»
Пастор сложил в кучку три книги и похлопал по ним. На что они ему?
А он, Л. Лассен, заводит библиотеку. Он отыскивает книги в избах рабочих. Вот еще три новых тома. И этот Эспер Брохман будет иметь великолепный вид на полке.
Юлий сказал:
– Он, Оле Иоганн, просил тебя зайти устроить собеседование в его доме до отъезда.
– Устроить беседу у Оле Иоганна? У него ведь нет порядочной избы.
– Мы могли бы и там выставить окна. Пауза.
Мать начинает говорить:
– Неужели ты настолько прост, чтобы устроить собеседование у Оле Иоганна? Неужели ты станешь напрягать себя еще!
– Нет, – отвечает пастор.– Да и действительно он не казался способным на собеседование в этот день.
– Горло… хм! – Пастор закрывает рот рукой и сильно кашляет, задыхаясь.
– Нет, нет, ни в коем случае, – повторяет также отец, Ларс Мануэльсен.– Довольно с Оле Иоганна и того, что он слышал сегодня!
Но Юлий настоящий чертенок.
– А что до того, что ты охрип, так пусть мать снимет с тебя болезнь серебряной ложкой. Она так мне помогла.
– Ах, какой ты невежда, Юлий, – говорит пастор брату.
Он надел сюртук на богатырское тело, галоши на ноги и вышел. Он, вероятно, хотел пройтись на обратной дороге к пастырскому дому по старым местам. Давердана и сестра крались по кустам, подсматривая за ним.
Ларс Лассен шел знакомой дорогой в гору, беспомощно опустив голову, так как подъем был крут, а он не хотел останавливаться дорогой. Он, по-видимому, не обращал внимания ни на что окружающее, чувствуя себя, вероятно, хорошо и вполне уверенно, а при встрече с народом его единственным опасением, повидимому, было, что ему не поклонятся. Ведь не ему же кланяться первому: разве он не пастор? Мимо прошло много людей, и некоторые ему были незнакомы – вероятно, рабочие от Хольменгро. Он пристально смотрел на этих людей – до последнего мгновения, и иногда добивался тем поклона. Это, конечно, не имело для него значения. Но все же не он кланялся первым.
Да, в Ларсе Лассене были задатки церковного борца, и он наверное пойдет вперед. Нет ничего невозможного, что придет такой час, когда он потреплет поручика Хольмсена по плечу.
Но до того времени еще случится многое.
Телеграфист сидит перед своим аппаратом и работает. Приходит телеграмма из Берлина. Она не длинна, но так важна, что телеграфист сам хочет отнести ее. Он отбивает три точки и черту, встает, выпивает глоток из бутылки, стоящей на полке за занавеской, запирает контору в неурочное время и уходит.
Он идет к усадьбе. Он высокий, крепкий, широкоплечий парень.
Так как ему не доводилось бывать в усадьбе, то он пошел задним ходом, чтобы встретить кого-нибудь; он спросил горничную, где поручик; горничная вышла с экономкой, и только после настоятельного требования со стороны телеграфиста поручика позвали.
Он, очевидно, был сильно изумлен и спросил, чтобы кто-нибудь расписался в получении телеграммы.
– Это все можно. Да и не нужно. Я только хотел предупредить, что телеграмма очень важная.
Поручик хочет сейчас же вскрыть ее и прочесть, но телеграфист удерживает его, говоря:
– Подождите немного, не спешите: телеграмма невеселая.
При обыкновенных обстоятельствах поручик, вероятно, попросту прогнал бы этого человека, теперь он стоял растерявшись и смотрел на него. Он немного знал его по телеграфной конторе. Телеграфист был услужливый и любезный человек по фамилии Бардсен. Когда поручик, наконец, вскрыл телеграмму и прочел ее, она вначале произвела на него какое-то тупое впечатление.
«С матерью несчастье», – телеграфировал Виллац.
– Уф! – произнес поручик и прислонился к дверному косяку.– «Несчастье во время купания», – стояло дальше.– «Да разве может случиться несчастье во время купания?» В телеграмме еще было продолжение, но оно не имело значения.
– Надо ответить. Подождите немного, я пойду с вами. Он захватил по дороге фонарь, и оба пошли в телеграфную контору.
– При купание? – сказал поручик своему спутнику, сам не сознавая, что говорит.
– Жена, вероятно, оступилась.
– Это, к несчастью, бывает редко, – ответил телеграфист. У телеграфиста такой вид, будто он подозревает все случившееся, и через некоторое время он говорит:
– Может быть, тут что-нибудь да кроется.
Они приходят в контору, и поручик садится писать ответную телеграмму, задавая много вопросов Виллацу. В то время, как он занят этим, телеграфист садится к столу и продолжает работать.
– Погодите, – говорит он, – пришла новая телеграмма. И в то время, как он ее пишет, он старается подготовить поручика.
– Теперь все становится понятнее, – говорит он, – и вас извещают…
Фру Адельгейд утонула во время купания.
Через несколько дней поручик уехал на юг с почтовым пароходом; он должен был встретиться с сыном, везшим тело матери, дорогой. Тут поручик пустил в ход новый мундир, купленный им в Англии. Но он не носил его с прежней самоуверенностью.

ГЛАВА XVI

Известие о смерти фру Адельгейд произвело странное впечатление на господина Хольменгро, он точно с ума сошел.
Он начал с того, что погрузился в глубочайшую печаль; фру Адельгейд была так бесконечно добра к нему с самого первого дня; он был, пожалуй, обязан ей даже успехом всей своей деятельности в этих местах.
Но по прошествии нескольких дней с господином Хольменгро произошла перемена, – он стал веселее смотреть на жизнь. Да, зачем скрывать правду, жизнь положительно стала казаться ему светлой. Никто не мог понять этого. Его часто видели улыбающимся и объясняли себе это тем, что он выпил своего испанского вина за обедом. И кистеры торопились к пастору Лассену с новыми сведениями.
Кто был господин Хольменгро? Знамение небесное, символ? Может быть, в нем не было ничего таинственного, может быть, он был просто типом переходного времени? Он был человеком, долго жившим в глубоком уединении и безвестности в Мексике, заработал много денег и приехал на родину наслаждаться уважением соотечественников. И больше ничего. Он приехал, и слава его загремела, но гром этот некому было слушать на Серых Холмах; оттуда необходимо было выбраться. И он выбрался и появился в Сегельфоссе.
Там было достаточно образованных людей и было больше видов на успех предприятия. Оттуда можно было сиять на всю провинцию.
И что же? Он привел в исполнение все свои замыслы, он сделал даже больше, чем хотел; но он продолжал вести себя скрытно; единственное, из-за чего он поднимал шум, были его машины. Его положение было прочно. Мог ли он когдалибо сорваться? Никогда! Да иначе и быть не могло. В отношениях с семьей поручика в усадьбе он всегда был корректен, с рабочими обходился снисходительно; он был богат, и относился ко всем добродушно.
Дело свое он вел честно и никогда никого не обманывал. Он был щедр и честен до щепетильности. Если у поручика были какие-либо подозрения насчет этого чудака-иностранца, то только благодаря свойствам своей недоверчивой натуры. А случай с мельничной плотиной, которая обрушилась? Из-за нее господин Хольменгро продал свои облигации! Что он при этом оказался владельцем всей реки и всего водопада, было простой случайностью. Во всяком случае, он заплатил за все наличными деньгами. В этом не было ничего подозрительного.
В Мексике, конечно, тоже был здоровый сосновый воздух, но не в тех местах, где жил господин Хольменгро и где у него была лесопильня. Его здоровье сильно расшаталось. Он постоянно принимал пилюли, до тех самых пор, пока дело его не наладилось. Тогда он забыл и о пилюлях, и о расшатанном здоровье. И странно, тот же самый воздух, который действовал, по-видимому, так хорошо на господина Хольменгро, был совершенно не впрок другому борцу с жизнью, пастору Лассену.
Где и кто видел тактичность, подобную тактичности господина Хольменгро? Это был такт прирожденный, а не заученный. Он был тактичен всегда и со всеми. Фру Адельгейд, которая знала толк в этих делах, ни разу не выражала своего неудовольствия. А как он старался угодить ей! Не был ли он влюблен в нее? Влюблен? Да он тогда обратил бы свой взор на более молодую женщину. Но отчего же он так упал духом, когда она уехала? Да вовсе не потому, что он был влюблен в нее, а просто потому, что ему, Тобиасу из Гольмена было лестно бывать у помещиков в Сегельфоссе и считаться другом хозяйки. Господин Хольменгро выказывал расположение хозяйке Сегельфосса, как он некогда выказывал уважение секретарю датского посольства. Он был крестьянином из Вугге, и жизнь оказала ему только одну услугу, – спасла его от смерти. Все, что он знал, было то, к чему он прислушался, когда терся между образованными людьми. Он владел их языком и стал по внешности похож на них. Прекрасно сделано, господин Хольменгро! И все-таки он был, так сказать, на двести лет моложе обитателей Сегельфосса; он научился кланяться, но он кланялся, как раб.
Были у него особые причины сожалеть о смерти фру Адельгейд? Этот вопрос постоянно задают друг другу экономка иомфру Сальвезен и фру Иргенс, рожденная Геельмюйден. Хозяйка Сегельфосса, может быть, сама когда-нибудь откроет эту тайну, если ее дневник будет издан. Волчица может приходить на двор к собаке.
Но как бы то ни было, смерть фру опечалила господина Хольменгро. Он точно осунулся в лице, вид у него стал еще разочарованнее, нос вытянулся, может быть оттого, что он похудел. Когда же он вдруг очнулся и повеселел, то это произошло, вероятно, от того, что ему ни до кого больше дела не стало на свете. Не о ком стало думать и заботиться с тех пор, как фру Адельгейд умерла.
Но перемена в нем все-таки произошла. Он стал так близко подходить к фру Иргенс, что ей приходилось защищаться и говорить!
– Нет же! Сюда могут войти!
Чем дальше, тем хуже. Однажды вечером он поймал экономку иомфру Сальвезен и сказал, что хочет жениться на ней.
– Обдумайте, – сказал он, – и помните, что я дал вам слово. Приходите и посмотрите, каково у меня в доме.
Совсем с ума сошел!
Целую неделю он был непохож на себя, совершенно потерял равновесие. Казалось, будто он целые годы сидел в тисках и наконец освободился. Он нарочно выпустил кур однажды вечером и затем подошел к окну птичницы Марсилии. Увидев, что она не одна, он сказал ей, что куры выбежали и что их нужно загнать. Когда она вышла, он пошел за ней в курятник, поцеловал ее и дал ей денег. Что с ним творилось?
Он и прежде, бывало, пошаливал, но не так, как теперь! Он был богат, всегда был уверен в успехе и ничуть не беспокоился о том, что скажут люди. Когда поручика не было в усадьбе, господин Хольменгро отправился туда и застал Давердану. Она была обручена с помощником заведующего пристанью и, таким образом, вовсе не жаждала любви. Узнав об этом, господин Хольменгро заревновал и влюбился. Он оделся по-праздничному и надел двойную золотую цепь на жилет. Он сам чуть не плакал от того, что в преклонные годы вел себя, как мальчишка.
Тут он вспомнил об уездном враче Мусе и пригласил его к себе. Отчего не приехать? – это простая вежливость. Доктора угостили обильно и вкусно. Он вспоминал потом с удовольствием об этом дне. Человек с запада оказался хорошим хозяином; и серебряная сервировка, и вино, – все как у порядочных людей. И доктор Мус, благодушествуя, положил ногу на ногу.
– Я надеюсь, что и адвокат Раш заглянет сегодня к нам наверх, – сказал господин Хольменгро, – вам будет не так одиноко.
Ага! значит адвоката не пригласили к обеду, а только звали провести вечер.
И доктор вполне оценил это изъявление уважения. Адвокат Раш также происходил из чиновничьей семьи и, следовательно, был равен ему по положению. Но как хотите, адвокат все-таки не то, что доктор, и не то, что пастор. Господин Хольменгро прекрасно понимал эту разницу положений, и доктору Мусу это как нельзя более нравилось.
Доктор был уверен в том, что он должен был поддерживать гордость высших классов. Может быть, поэтому у них с поручиком вышло столкновение при первой встрече. Господин Мус был продуктом четырех поколений прилежных школьников со средними способностями. Где ему было уметь говорить о музыке и о новых нотах, которые лежали на рояле. Фру Адельгейд упомянула как-то об этих нотах и тем самым обязала господина Хольменгро купить их. Теперь они будут напрасно лежать здесь на рояле и ждать фру Адельгейд, которая никогда больше не придет. Но они по-прежнему останутся в почете, и это будет справедливо. Оказалось, что господин Мус любит итальянскую музыку, так научили его родители. А это ведь был только Бетховен, – фру Хольмсен любила все немецкое.
– Я слышал, что фру Хольмсен умерла? – сказал доктор.
Господин Хольменгро низко опустил голову и ответил.
– Да, ужасный удар.
– А как он принял его?
– Поручик? Да он разумный человек, рассудительный. Но это больше, чем он может перенести.
– Вы считаете его разумным человеком? Господин Хольменгро ответил:
– Да, это мое впечатление.
– Я думаю, – сказал доктор, – что ваше впечатление ошибочно.
И доктор принялся высказывать свое мнение. Народ ставит доктора выше многих людей; но господин Хольменгро видел немало докторов на своем веку, видел их даже в Кордильерах. Для него они были не редкость. Кроме того, господин Хольменгро думал, что на его впечатление можно положиться, что ему самому не раз приходилось в жизни полагаться на него, и оно не обманывало его и привело его туда, где он находился ныне.
– Я думаю, что поручик разумный человек, – сказал он еще раз.
Но это ничуть не импонировало господину Мусу. Он считал себя принадлежащим к высшему классу. Кроме того, он был человек образованный.
– Я делаю различие между человеком, который падает на колени от горя, и человеком, который впадает от него в безумие, – говорил он.– Поручик принадлежит к числу последних. Я слышал, между прочим, что его усадьба принадлежит вам.
Доктор положительно считал фру Адельгейд и поручика самыми обыкновенными людьми, о которых можно было думать, что угодно. Что за честь была бы для господина Хольменгро в том, чтобы считаться их близким другом?
– Это сплетни, – сказал он.
– Сплетни? Я слышал это от порядочных людей.
– Тогда вы плохо слышали или плохо поняли этих порядочных людей.
– Я прекрасно понял их. Но тем лучше, если их опасения за поручика оказались напрасными.
В это время пришел адвокат, и они вышли. Адвокат был проще, он любил жизнь и не был так учен и придирчив. Не прошло и пяти минут, как он заговорил с господином Хольменгро о делах. Пил он также совершенно иначе, чем доктор. Он ставил даже себе в заслугу то, что он много пил. Бог знает, в чем была эта заслуга, может быть, в том, что он всякий раз выражал благие пожелания хозяину. Адвокат был многим обязан господину Хольменгро, – домом, землей и первыми добрыми советами. Теперь дело его шло, как нельзя лучше, он завел себе даже секретаря, которого посадил в соседней комнате. Ему очень повезло. Он уже собирался купить землю, на которой стоял его дом и примыкающий к ней луг. Но господин Хольменгро отвечал ему на это каждый раз, что поручик не хочет больше продавать земли.
Господин Раш и на этот раз опять спросил об этом, но получил опять тот же ответ.
Адвокат опять предложил господину Хольменгро выпить за его здоровье.
Чем это кончится? Господин Хольменгро, крестьянин из Гольма, разгорячившись вином, принялся высказывать великие идеи. Он сказал, между прочим, что хочет взять на откуп ловлю испанских сардинок и держать норвежскую флотилию у Сантандера.
– Норвежские рыбаки не поедут туда.
– Так я натурализую их там.
Говорил ли он серьезно, или просто ему хотелось похвастаться перед своими гостями, но он сообщил о том, что неподалеку найдена железная руда и что он хочет купить эти рудники. Очевидно, он хотел похвастаться, потому что о своих серьезных планах он не говорил никогда, а без шума принимался за дело.
Он говорил тихо и не торопясь, по своему обыкновению, но за спокойной речью чувствовались великие идеи. Его интересно было слушать.
– За ваше здоровье, господа, – заключил он, – вы были очень любезны, что заглянули ко мне.
В комнату вошла Марианна и показала, как она умеет приседать на своих длинных ногах. Она была удивительно развита физически, ее широкий рот был такой зрелый. Она подала отцу почту, за которой ходила, и сказала:
– Письмо из дому!
Странно было слышать норвежскую речь от этой девушки с низким лбом, индейскими волосами и вздернутым носом.
– Это все, – прибавила она.
– Благодарю, – сказал отец.
Да, это было все. Для нее не было писем. Юный Виллац перестал писать ей.
– Извините меня на минуту, -сказал господин Хольменгро и открыл письмо с иностранной почтовой маркой. Он быстро пробежал его глазами и сказал дочери:
– Поклон тебе, мой друг! Марианна поклонилась опять и вышла. Господин Хольменгро отложил письмо.
– Если вы находите, господа, – сказал он, – что вино слишком горячо или слишком холодно, – не у всех ведь один и тот же вкус, – так пожалуйста. Или нет?
Это было сказано вежливо и добродушно. Потом он начал дразнить адвоката за его отношения к иомфру Сальвезен.
– Верно от того вы так и хлопочете из-за участка, господин Раш?
Доктор воспользовался случаем.
– А правда, отчего бы вам не продать этого участка адвокату Рашу? Вы бы доказали тогда, что Сегельфосс принадлежит вам.
– Да как же я могу продавать части усадьбы поручика? Пер-лавочник тоже хочет покупать землю, он накопил так много денег, что хочет расширить свои владения. Но я даже и не говорил об этом поручику. А впрочем, стоит ли говорить о двух десятинах!
– А отчего поручик не хочет продавать землю? – спросил адвокат.– Ведь он уже получил за нее деньги. Я знаю человека, которому также очень хочется стать собственником, – это Ларс Мануэльсен. Он приходил ко мне и говорил об этом. С тех пор, как сын его стал пастором, да еще в придачу известным, ему уже не хочется быть арендатором. Он охотно купил бы то, что теперь арендует и еще небольшой клочок земли.
– Это отец пастора Лассена? – спросил доктор.
– Да. И за ним в этом деле стоит, конечно, пастор. Вы знаете его?
– Нет. Он был у меня с визитом; мне показалось, что он очень скромный. Крестьянин, конечно, но своим умом дошел до культуры.
– Да, значит вот этот крестьянин, у которого сын – пастор, – проговорил адвокат, глядя на господина Хольменгро.– И я знаю еще других, которые тоже хотели бы купить землю, это ваш собственный булочник, господин Хольменгро.
В это время господину Хольменгро показалось, что он на сегодняшний вечер достаточно наслушался разговоров двух порядочных и образованных молодых людей.
Казалось, он перестал обращать на них внимание и говорил то, что ему хотелось говорить:
– Мой булочник?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
 https://decanter.ru/squadra-russa 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я