https://wodolei.ru/catalog/dushevie_poddony/glybokie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

В пальцах была тоненькая прозрачная пластинка льда; она таяла и становилась всё меньше и меньше.
Митя заплакал и пошёл на улицу.
7
Две снежные бабы издевались над третьей.
— Распишись! — передразнивали они. — Подействовала твоя волшебная бумага!.. Расписался!..
Бумажная душа оправдывалась:
— Просто он маленький. Был бы большой — бумага подействовала бы!
— Вот что, подружки, — сказала Чёрная душа. — Теперь мой черёд. Я пойду за девчонкой.
И она пошла к школе, оставляя на снегу чёрные следы с подтёками.
Митя сидел на крыльце свесив голову. В школе звенели весёлые голоса, смех. И чем веселее были голоса, тем печальнее делался мальчик.
— Митя, — совсем тихо позвал кто-то.
Мальчик поднял голову: перед ним опять стояла снежная баба.
— Чего вы хотите от меня? — угрюмо спросил мальчик.
— Не бойся меня, — сказала Чёрная душа. — Я тебе друг. Эти подлые души, — тут она показала на двух неподвижных баб, которые виднелись поодаль, — хотят утащить Лёлю и остановить её сердце.
Митя смотрел на неё исподлобья.
— Можешь мне не верить, — баба вздохнула. — Но, если мы сейчас же не спрячем Лёлю, будет беда.
— Беда?!
— Я только что была в сельсовете… — Чёрная душа оглянулась и перешла на пронзительный шёпот. — Этот мерзкий старикан Старый год уговорил председателя. Сейчас они придут за Лёлей с милицией!
— А ты не обманываешь? — спросил Митя.
— Погляди мне в глаза, — торжественно сказала баба. — Разве похоже, что я лгу?
Митя поглядел в картофельные глаза Чёрной души. Трудно было сказать, лгут они или нет, потому что в них не было никакого выражения.
— Что же делать? — доверчиво спросил Митя.
— Спрятать девочку.
— Где?
— Лучше всего у тебя.
— Хорошо, — сказал Митя. — Я спрячу её на сеновале.
Чёрная душа захныкала.
— Что с тобой? — спросил Митя.
— Старый год убьёт меня за то, что я тебе всё рассказала.
— Как тебе помочь? — самоотверженно спросил мальчик.
— Спрячь и меня вместе с Лёлей.
— Ладно! Постой здесь, а я побегу за Лёлей.
Когда Митя вбежал в школьный зал, ёлка уже стояла украшенная, а дядя Вася слез со стремянки и вставил вилку в штепсель. Ёлка вспыхнула разноцветными огнями. Все игрушки засверкали, загорелся серебряный дождь, и от орехов начали бить маленькие золотые молнии.
Лёля зажмурилась, потом открыла глаза и сказала:
— Ах!
Вот почему она не заметила, что Митя дёргал её за рукав.
— Ну всё, — сказал дядя Вася и выдернул вилку. Елка погасла. Теперь она казалась совсем другой в неярком зимнем свете.
— Почему погасили? — разочарованно спросила Лёля.
— Мы зажжём её на Новый год, — сказал дядя Вася.
— А когда это?
— Как когда? — мягко сказал дядя Вася. — Сегодня ночью. Когда пробьёт двенадцать часов. Разве ты никогда не встречала Новый год?
— Нет, — грустно сказала Лёля.
— Ребята! — крикнул Сашка Тимошкин. — Кому сдавать БГТО — на каток!
— На каток! — закричали ребята, и сразу началась весёлая сумятица. Все стали одеваться, толкаясь и хватая коньки.
— Э-эй! — крикнул дядя Вася. — А кто убирать будет?!
На столах, на полу валялись обрывки золотой и серебряной бумаги, ножницы, краски, кисточки.
Ребята неохотно стали стаскивать с себя шубы. Митя прошептал Лёле:
— Бежим… Надо спасаться… Старый год…
Посмотрев на него широко открытыми глазами, Лёля послушно накинула белую шубку.
— Лёля, ты куда? — крикнула Зоя, девочка с золотым носом.
— Мы сейчас! — и Митя вытащил Лёлю за руку из школы.
За углом, где снег был усеян следами вороньих лапок, их ждала Чёрная душа.
— Познакомься с этой тётей, — сказал Митя,
— Лёля, — вежливо сказала девочка.
— Варвара Петровна, — небрежно сказала баба и взяла Лёлю за руку. — Скорей!
Тут мы должны сказать, что Чёрную душу вовсе не звали Варварой Петровной. Это она соврала, сама не зная зачем… Просто привыкла врать.
Митя осторожно ввёл Лёлю и Чёрную душу во двор; они прошли мимо дров, занесённых снегом, мимо тёплого коровника, к лесенке, прислонённой к сеновалу.
— Осторожней, — сказал Митя. — Третья ступенька ломаная.
Держась за перекладины лестницы, снежная баба и Лёля поднялись и скрылись на сеновале.
Митя вытащил из-за шиворота соломинку, которая колола ему шею, крикнул наверх:
— Я посторожу! Я, как они пройдут, свистну! — И, выбежав на улицу, встал на углу, перескакивая с ноги на ногу и потирая уши. На его правой ноге замёрз большой палец. Митя изо всех сил им шевелил.
Из школы высыпала ватага школьников. С шумом, со смехом, размахивая коньками, ребята побежали на каток.
Сзади шагал дядя Вася.
— Ты что стоишь? Где Лёля? — крикнула Мите Зоя.
Нос её уже не был золотым, остались только веснушки, будто нестёртые кусочки золота.
— Сейчас мы придём! — крикнул Митя.
И ребята умчались.
Митя шагал вперёд и назад и тёр уши. Улица была пустынной, дым медленно поднимался из труб. Митя грел нос, оттопыривая нижнюю губу и дуя наверх. Тёплый воздух замерзал на ресницах, делая их белыми, а нос красным. А когда и нос начал белеть, Митя пробормотал: «Побегу в сельсовет…» — и побежал.
8
В сельсовете печка смотрела сквозь чугунную дверцу четырьмя сверкающими глазами и гудела. Кончали годовой отчёт.
— Одна тысяча триста два, — бубнил бухгалтер; он вёл пальцем по приходо-расходной книге, — помножить на одну тысячу пять…
В комнате пахло пригоревшим железом. Девушка-счетовод Трещала на арифмометре, как будто молола в кофейной мельнице серебряные монеты, и время от времени озабоченно поглядывала на свои ногти, покрытые к празднику малиновым лаком.
А председатель сельсовета дядя Андрей сидел в шапке и жалобно говорил:
— Каждый год берём обязательство кончить годовой отчёт к двадцать пятому декабря и каждый год опаздываем на встречу…
На стульях висела авоська с бутылками и свёртками; это ещё больше бередило душу председателя.
Со скрипом отворилась дверь, раздался тоненький голос Мити:
— Дядя Андрей!
— Не мешай! — зашикали на него хором сотрудники.
Оглядев комнату, Митя в отчаянии закричал:
— Старый год уже ушёл?!
Председатель поднял голову и тупо посмотрел на мальчика. Митя стал сбивчиво объяснять:
— Да старичок… который хотел забрать Лёлю… С милицией…
— Какую Лёлю? — спросила счетовод.
— Девочку… ну, которую я вылепил из снега…
Все оторвались от отчёта и поглядели на Митю; даже печка с любопытством смотрела на него своими сверкающими глазами. Девушка-счетовод сокрушённо сказала:
— И чего матери смотрят… Я бы такого мальчишку…
Но Митя уже не слыхал. Он мчался по улице, не чуя под собой ног, и бормотал:
— Обманули…
Одним духом взобрался Митя по лестнице на сеновал.
— Лёля! — Никто ему не ответил.
— Лёля! — крикнул он второй раз.
В углу что-то зашевелилось: оказалось, это был воробей; он вспорхнул и исчез под застрехой.
Митя выскочил на улицу. Ни Чёрной души, ни двух других баб не было видно. В отчаянии Митя ещё раз подбежал к сеновалу и увидел следы: большие следы — баб, и рядом маленькие — Лёлины. Следы вели в лес.
— Лёля! — завопил Митя не своим голосом.
На его крик выбежала мать. Ни слова не говоря, она схватила мальчика за руку и потащила в дверь.
Митя громко кричал:
— Пусти!.. Я должен её спасти!.. Её убьют…
Но это не тронуло сердце матери. Она захлопнула дверь и посадила сына чистить картошку.
9
Доводилось ли вам когда-нибудь в большом городе, в самом центре, среди афишных тумб, троллейбусов и универмагов видеть старинную, башню с зубцами, к которой сходятся все главные улицы? Такая башня стоит посреди города Ярославля, и каждый может прочесть на дощечке: «Знаменская башня. Памятник старины. Охраняется законом».
Под её сводами живут вороны, каркая, когда звонят телефоны напротив в номерах гостиницы «Медведь». А в сумерки, в тот час, когда зажигаются огни у подъезда театра имени Волкова, вороны засыпают, и башня погружается в мрак и тишину.
Как раз к этой башне 31 декабря ровно в час дня подкатило такси, из которого вылез Старый год, замотанный башлыком с кисточкой. Он юркнул под каменные ворота и исчез в какой-то незаметной двери.
Поднимаясь но крутой лестнице, где в каждом углу пряталось каменное эхо, старичок вытащил из кармана связку старинных ключей. И остановился поражённый: дверь открыта! Что это?
Старичок полез по лестнице ещё более узкой: и вторая дверь оказалась открытой! Ахнув, Старый год побежал по третьей, винтовой, лестнице, быстро вращаясь вокруг себя, и через люк в полу попал, законен, в свою комнату с бойницами вместо окон, где посреди потолка висел огромный неподвижный маятник и вверху торчали зубчатые колёса гигантского заржавленного механизма.
— Кто здесь? — закричал Старый год.
Сверху из колёс высунулась лысая голова.
— Я… Часовой мастер!..
— Что вы тут делаете?
Часовой мастер сказал вежливо:
— Дело в том, что горсовет поручил мне к Новому году починить часы этой башни.
— Эти часы нельзя починить! — зашипел Старый год. — Знаете ли вы, что они стоят со времён царицы Анны Иоанновны?!
— Мне ли это не знать! — заносчиво сказал мастер.
Это был известный мастер Петушков из артели «Точное время». Он славился тем, что мог ответить абсолютно на все вопросы, которые ему задавали или могли задать. Он знал всё… Как и чем на козырьке кепки свести чернильное пятно, и сколько перьев у воробья, который только что родился, и как солили огурцы во времена Ивана Калиты… И на все он отвечал без запинки.
Вот и сейчас, спустившись на каменный пол, Петушков сказал:
— Верно. Эти часы починить нельзя. Их чинили уже три раза: первый раз при царице Елизавете, когда их сломали пьяные стрельцы, качаясь на маятнике, второй раз…
Но Старый год его перебил:
— Прощайте! Мне некогда!
Петушков обидчиво поклонился и пошёл к люку.
— Не оступитесь на лестнице, когда будете спускаться, — проворчал Старый год.
— Благодарю вас, — сказал Петушков, исчезая в полу. — Желаю приятно встретить Новый год!
— Дурак, — буркнул под нос Старый год и захлопнул за мастером крышку люка.
Он подошёл к окошку-бойнице и посмотрел вниз. В эту секунду сквозь серую щель в тучах на город брызнуло солнце. И засверкали сосульки, прицепившиеся ко всем крышам и водосточным трубам. И в доме напротив через двойные рамы солнце осветило, как в кинематографе, чью-то маму: она стояла на табуретке и украшала ёлку. А у перекрёстка засиял металлический обруч уличных часов, и на блистающем циферблате стрелка подскочила ещё дальше, ещё ближе к концу года.
По улицам ехали машины; к некоторым были привязаны ёлки. Шли прохожие; они несли торты и игрушки. Серебряные горлышки шампанского торчали из корзин и карманов.
Неожиданный запах сдобного теста струйкой поднялся из какой-то булочной и коснулся носа Старого года. Старичок сердито чихнул.
— Дураки, — сказал он и скрестил руки на груди, как Мефистофель. — Они думают, что встретят Новый год! Они не знают, что я решил остаться! И двенадцать часов никогда не пробьёт! И шампанское останется нераскрытым! И до конца времён будет 31 декабря!

10
Хохоча хриплыми голосами, снежные бабы играли с Лёлей в снежки. Они швыряли их по-девчоночьи — сверху вниз, не попадая друг в друга. Было это на берегу Щучьего озера, маленького покрытого льдом, заметённого снегом.
Вокруг озера лежал снег разных оттенков: высокие шапки снега на пнях, резной переплёт снега на сучьях бурелома, кружевные зонты елей, серебристая снежная пыль, осыпающаяся с ветвей. И среди этого белого царства краснела тёмная гроздь рябины.
Наигравшись, снежные бабы сели на пни, а Лёля, смеясь, прислонилась к заиндевевшему стволу высокой сосны. Девочка запыхалась.
— Ах, сердце… — весело сказала она, держась рукой за грудь.
У баб сразу слетели улыбки, они алчно переглянулись.
— Продашь? — спросила, облизнувшись, Продажная душа.
Она вытащила толстую пачку замусоленных рублёвок, плюнула на пальцы, отсчитала три бумажки.
— Хорошо даю, — сказала она, протянув Лёле деньги.
— За что? — спросила Лёля.
— Сердце твоё покупаю.
— Сердце? — удивилась Лёля. — А как же я, буду без сердца?
— Ну и что, — сказала баба. — На свете будет ещё одна девчонка без сердца. Их сколько угодно!
И опять протянула деньги.
— Берёшь?
Лёля спрятала руки за спину.
Баба фыркнула.
— Чего боишься? Не обману! — Продажная душа ударила себя в грудь. — Я у одного мальчика купила сердце. Так он даже благодарил. Ему за уроки мама и папа стали платить: выучил урок — плати, еще выучил — опять плати!.. — Протянула деньги. — Бери трешку!
— Нет, — сказала Лёля.
— Можно подумать, что у неё в груди бриллиант!.. Детские часики, красная цена — гривенник! А я, дура, даю тебе трёшку! Бери, а то передумаю!
Лёля опять замотала головой.
— Ладно! — сказала Продажная душа. — Тогда давай так: ты мне — игрушечные, я тебе заводные — с музыкой!
— С музыкой? — оживилась Лёля.
— А как же! — И баба придвинулась ближе к девочке. — Я видала в городе часы — золотые, цифры горят и играют песенку… — И Продажная душа запела хриплым голосом: «Бродяга я…» — Хочешь такие часики?
У Лёли загорелись глаза.
— Хочу.
Продажная душа обрадовалась.
— Мигом слетаю в город и притащу!
Она победоносно подмигнула бабам — знай, мол, наших! — и помчалась, громко хрустя снегом и сучьями. Бабы поглядели ей вслед, переглянулись. Чёрная душа сказала сладким голосом:
— Давайте, девочки, играть в прятки! Чур, не вожу!
— Чур, не вожу! Чур, не вожу! — подхватила Бумажная душа.
— Тебе водить, — сказала Чёрная душа Лёле.
Лёля сунула руку в карман, вытащила «сливочные коровки», которые ей дала Зоя, раздала бабам по конфете, уткнулась в серебряное от снега дерево, честно зажмурила глаза и стала считать:
— Раз, два, три, четыре…
Неуклюже прыгая через сугробы, бабы спрятались за ближайший куст и, посасывая конфеты, шептались.
— Пока эта дура бегает за часами, мы сами остановим сердце девчонки, — сказала Чёрная душа.
Бумажная душа кивнула.
— Сейчас я его остановлю с помощью волшебных чернил…
И сунула руку за пазуху, где у неё хранился, как в портфеле, ворох каких-то пожелтевших бумаг.
1 2 3 4 5 6 7


А-П

П-Я