Брал кабину тут, хорошая цена 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Не прекращающееся ни на одно мгновение преобразование материального движения плоти в сокровения нашего духа сопровождает нас всю жизнь, и если принять, что человек в принципе невозможен вне этого таинственного процесса общения (с самим ли собой, со всем ли человеческим Родом, с нашим ли Создателем?), то, получается, что творчество – это единственно возможный способ функционирования его сознания, в сущности только оно и делает его человеком. Словом, совсем не труд, не способность производить какие-то орудия (все это давно известно живой природе и без нас) – только оно является единственным надежным критерием нашего отличия от животных.
Второй вывод заключается в следующем.
Необходимость самостоятельного воспроизведения полной структуры каждого транслируемого нам знака в конечном счете делает нашим достоянием не только формальный его смысл, но и тот эмоциональный его подтекст, который зачастую куда более значим для всех субъектов общения, нежели незамутненное ничем посторонним семантически стерильное его содержание. Больше того, в процессе восприятия не просто опознается знакообразующая тональность транслируемой информации – воспринимающий ее индивид вынужденно воспроизводит в сущности то же самое состояние духа, в котором рождается воспринимаемый откуда-то извне знак.
Заметим: основные обертона любого знака довольно явственно различаются нами даже тогда, когда мы сталкиваемся с чем-то, казалось бы, полностью отчужденным и деперсонифицированным. Так, практически любое письмо даже там, где не известны ни обстоятельства его появления, ни даже авторство, говорит нам гораздо больше, чем это может быть понято из голой семантики слагающих его лексических единиц. Ярчайшей иллюстрацией этого является поэзия, способная всего одной строфой передавать целые терриконы информации. Ведь даже профессиональный филолог в состоянии идентифицировать далеко не все, поэтому многое остается анонимным и для него. Но, пусть и анонимные, хорошие стихи не оставляют равнодушным вообще никого. Так что же говорить о живом непосредственном общении? "Как уст без дружеской улыбки, без грамматической ошибки я речи русской не люблю", – сказал поэт, и жизнь показывает, что наша речь ни фонетически, ни грамматически ни даже семантически далеко не безупречна. Любой, кому приходилось работать со стенограммами, хорошо знает, что стерильно правильная, безупречная и по форме и по содержанию речь (во всяком случае импровизационная), наверное, вообще не встречается в природе. "Египетские ночи" являют нам пример совершенно особого состояния духа, которое не может длиться все двадцать четыре часа в сутки. Однако это нисколько не мешает нам понимать друг друга: формальные огрехи с лихвой искупаются восприятием той самой знакообразующей ауры, которая сопровождает любое речение. Даже если это речение потерявшего душевное равновесие человека. Именно эта аура раскрывает перед нами все нюансы действительного смысла – зачастую даже там, где наличествует прямое противоречие между ним и фактической лексикой всего воспринимаемого нами.
Это означает, что полный контекст всего произносимого нами в принципе не может быть сокрыт от того, к кому мы адресуемся. Иначе говоря, в процессе любого знакового обмена воспринимающему индивиду должно передаваться не только смысловое ядро транслируемой информации, но и то эмоциональное состояние, в котором она порождалась и которое образует собой неотъемлемый элемент действительного содержания в сущности любого знака.
(Правда, нужно считаться с тем, что абсолютно полное и точное воссоздание всей структуры знакового посыла едва ли возможно; далеко не все нюансы эмоционального подтекста знака всякий раз на деле воспроизводятся каждым воспринимающим его индивидом. Для воспроизведения всей смысловой ауры знака необходима особо тонкая организация психики индивида, нечто родственное экстрасенсорике. Но, во-первых, здесь говорится не столько о повседневной практике, сколько о принципиальной возможности такого отражения. Во-вторых, – и об этом необходимо постоянно помнить – очень многие наши способности могут систематически подавляться нашим сознанием. На самом деле все органы наших чувств фиксируют значительно больше того, что явственно осознается нами. Многое просто не доходит до верхних отделов психики благодаря предварительному отсеву всего несущественного в процессе выработки чисто сознательного решения. Ведь психическая деятельность человека – это, кроме всего прочего, еще и непрерывный – протекающий все 24 часа в сутки на протяжении всей жизни – отбор информации, поставляемой всеми без исключения рецепторами, который совершается где-то на уровне подсознания. Чисто сознательные решения принимаются лишь на основе тщательно отфильтрованного массива.)
Отсюда и вытекает не всегда замечаемое, но от этого не теряющего свою значимость обстоятельство, которое во многом предопределяет едва ли не все пути нашей истории. Ведь если то состояние духа, которое отливается в каждый знаковый посыл, способно полностью передаваться воспринимающему его индивиду, то все, порождаемое нами, своеобразным бумерангом обязано возвращаться назад, к нам же самим. Другими словами, любой информационный обмен в конечном счете оказывается порождением одноименной эмоциональной реакции на обоих полюсах общения. Отсюда порыв агрессии и злобы способен вернуться встречной вспышкой такой же неуправляемой непримиримости; в свою очередь, готовность к уступке – встречной же готовностью к компромиссу. Поэтому общим охранительным принципом регулирования совместного бытия должно становиться – и становится – такое положение вещей, при котором даже готовность к немедленному нападению облекается в психологическое состояние острого приступа страха.
Иначе говоря, впервые сформулированное в Нагорной проповеди Христа: "Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки" рождается отнюдь не на пустом месте.


4. ИСТОРИЯ ДУШИ

4.1. Объект эволюции

Итак, мы видим, что основания нравственности и начала творчества с самого начала оказываются неотделимыми друг от друга; именно их становление знаменует собой окончание долгого эволюционного пути, который венчается становлением нового биологического вида Homo Sapiens. Конечно, это еще не совсем творчество. Конечно, это еще совсем не тот нравственный закон, чудо которого великий Кант уподобил чуду звездного неба над нашей головой. Ведь даже гомеровские герои еще не знают его, единственная добродетель признаваемая ими, – это мужество, единственный порок – это трусость. Правда, над врагами уже не глумятся, но то, что мы читаем в сцене погребения Патрокла:

Бросил туда ж и двенадцать троянских юношей славных,
Медью убив их; жестокие в сердце дела замышлял он.
После, костер предоставивши огненной силе железной,
Громко Пелид возопил, именуя любезного друга:
"Радуйся, храбрый Патрокл, и в Аидовом радуйся доме!
Все для тебя совершаю я, что совершить обрекался:
Пленных двенадцать юношей, Трои сынов знаменитых,
Всех с тобою огонь истребит…"

все еще не вызывает никаких содроганий. Не знают этого закона и ветхозаветные персонажи, хотя уже в Ветхом завете во весь голос звучит тема сочувствия чужой боли. Все сказанное выше означает собой не более чем возможность того и другого, лишь развившуюся способность нового существа к реализации одного и восприятию повелений другого. Лишь только через тысячелетия можно будет с определенностью говорить об их действительном становлении. И вместе с тем это уже то оплодотворенное начало, из которого и предстоит развиться всему, что сегодня олицетворяет собой человеческую духовность.
С появлением именно этого начала возможности чисто эволюционного развития живой материи оказываются практически полностью исчерпанными.
Существует одна не всегда замечаемая нами проблема. Дело в том, что в сугубо биологическом аспекте кроманьонец, появление которого, как представляется на некритический взгляд, знаменует собой завершение антропогенетического процесса, – это уже вполне законченный человек. Но следует ли отсюда, что он и в самом деле наделен всеми атрибутами разумного (а самое главное – одушевленного) существа? Означает ли формирование биологических механизмов всего того, что обеспечивает человеческую духовность, действительное завершение антропогенеза и одновременное начало собственно человеческой истории? Или все же существует некий промежуточный период, в течение которого морфологически законченное существо, развиваясь уже не по эволюционным биологическим законам, вынужден накапливать критическую массу каких-то новых отличий, присущих совершенно другой форме организации и движения материи, и собственно человеком он может стать лишь по ее образовании.
Если поверить тому, что с завершением чисто морфологических преобразований наш предшественник становится ничем, кроме, конечно, полученного воспитания, не отличимым от нас, то получается, что все возможности социальной формы движения уже изначально, то есть задолго до ее фактического появления, заложены в свойствах биологических молекул и тех сложных конфигураций, в которые они объединяются. Такой взгляд на вещи существует, и рациональному опровержению не поддается (как, впрочем, не поддается и рациональному доказательству). Но можно взглянуть и по-другому, ибо нет (во всяком случае достаточных) оснований утверждать, что уже в древнекаменном веке еще только вчера порвавший со своим животным прошлым человек уже сегодня обретает вполне сформировавшуюся способность к абстрактному мышлению и осмысленной членораздельной речи. Между тем, в согласии с первым утверждением уже кроманьонец должен быть способен не только к ним, но и ко всему тому, на что способны мы, далекие его потомки. Иными словами, уже он должен быть в состоянии сыграть в турнире "Большого шлема" или Национальной хоккейной лиги, создать "Критику чистого разума", изваять мраморную "Нику", расшифровать Розеттские письмена и так далее, и так далее…
Человек древнекаменного века – и шахматы, дикарь – и высокая философия?! И все же теоретически это должно быть именно так, в противном случае говорить о становлении собственно человека все еще рано. Правда, если не существует никаких, как говорят философы, качественных материальных отличий между далеким пращуром и нами, то вся писаная история человечества оказывается не более чем (соразмерно ли?) величественным и грандиозным фоном количественной преформации того, что уже сложилось когда-то сорок тысячелетий тому назад.
Трудно утверждать что-либо определенное, слишком мало данных для вынесения вердикта в пользу того или иного утверждения. Но вопрос о том, что же в самом деле отличает современного человека от его едва только завершившего антропогенезис предшественника, остается в любом случае. Что дала нам череда истекших с тех времен тысячелетий? Неужто и в самом деле вся разница между нами может быть объяснена только накопленным знанием, практическим и чувственным опытом, другими словами, количеством прочитанных книг, умением пользоваться ватерклозетом и впадать в неуправляемое буйство при первых же звуках зажигательных популярных ритмов?
Обнаруженное выше позволяет утверждать, что единственным надежным критерием отличия является творчество. Поэтому, формулируя подобный вопрос, стоит все же уточнить: что же именно за все тысячелетия созданное человеком является символом самого человека? Накопленные знания, мощь применяемых им орудий? Едва ли: все эти вещи сами по себе не способны объяснить решительно ничего – ведь они характеризуют отнюдь не нас, конкретных живых людей, но все человеческое общество в целом. Нам же важно уяснить, чем отличаются индивиды, иначе говоря, каждый из нас, ибо изменения, накапливающиеся на протяжении десятков тысяч лет, должны прослеживаться не только на уровне целого рода, но и на уровне отдельно взятого индивида.
Вдумаемся. Понятие "человек" означает собой как отдельно взятую личность, так и весь человеческий род в целом, включая сюда не только тех обитателей далеких континентов, кто современен нам, но и всю череду уже гинувших в Лету поколений и всех тех, кому еще только предстоит последовать нам. Но сегодня, наверное, никому не придет в голову отождествить два эти значения. Ни один индивид, пусть это будет даже самый одаренный из всех ныне здравствующих людей, не в состоянии вместить в себя полную совокупность определений человеческого рода. В каком-то смысле род и индивид соотносятся друг с другом как две диаметрально противоположные величины – бесконечно малая и бесконечно большая. Но все же лингвистический факт этимологического родства этих, казалось бы, полярных категорий означает, что их объединяет-таки нечто квинтэссенциональное, иными словами, нечто такое, что способно затмить собой любые, сколь бы огромными они ни были, количественные отличия.
Впрочем, если неоспорим этот лингвистический факт (вернее сказать, то, что стоит за ним), то любой отдельно взятый индивид также и в чисто количественном аспекте обязан быть сопоставимым со всем человеческим родом. Ведь никакая эволюция последнего не может не сказаться на развитии составляющих его индивидов. Поэтому мы вправе сделать заключение о том, что если видеть в нашей истории процесс последовательного накопления той таинственной субстанции, которая объединяет их, то человек конца двадцатого столетия от Рождества Христова должен столь же превосходить кроманьонца, сколь определения всего человеческого рода превосходят возможности того далекого племени, которое едва переступило порог, отделяющий стадо от общества.
Правда, сколь бы значительными ни были все эти отличия, они могут носить лишь количественный характер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24


А-П

П-Я