https://wodolei.ru/catalog/mebel/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Свой-чужой - 003

Аннотация
Волею судьбы сотрудники уголовного розыска Валерий Штукин и Егор Якушев становятся не просто чужими друг другу – они становятся врагами. И это несмотря на то, что у них есть много общих знакомых и друзей, да и их взгляды на жизнь не так сильно расходятся. Но так уж вышло: одного руководство уголовного розыска внедряет в структуру бывшего криминального авторитета Юнгерова, а другого, наоборот, мафия направляет служить в милицию. А еще непреодолимым препятствием между двумя офицерами становится смерть сотрудницы прокуратуры, с которой каждого из них связывали не только служебные отношения… Развязка такой конфликтной ситуации не может не быть трагичной…
Андрей Константинов, Евгений Вышенков
Реализация
(Свой-чужой – 003)
Штукин – Якушев – Ильюхин – Юнгеров (сентябрь 2000 года)
…Штукин обманул Юнгерова. Не было никакого разговора с опером из «управы», работающим «под Ильюхиным». У Валеры был разговор с самим Ильюхиным – долгий и местами крайне неприятный для них обоих…
Если бы эта встреча нашла свое отражение в официальных документах, то она была бы обозначена как «очередная» и «прошедшая на КК». Но Ильюхин официально регистрировать встречу не стал. Он, вообще, не любил такую писанину – во-первых, очень трудно писать не то, что было на самом деле (а писать правду – это просто сумасшествие), а во-вторых, даже если и просто писать абы что, но столько, сколько положено, – все равно утонешь в бумагах, которые будешь составлять по 25 часов в сутки. На практике как из положения обычно выходят: «подпрягается» какой-нибудь молодой, но дотошный сотрудник, который и оформляет аккуратно всю «липу» с нескольких устных указаний руководителя. Потом пройдет лет двадцать, кто-нибудь начнет листать дело и будет восхищаться оперативной драматургией, выраженной красивыми фразами с утраченными уже канцелярскими оборотами. И этот «кто-то», конечно же, не поймет, что на самом деле все было совсем не так…
Ильюхину как-то раз попали в руки архивные документы с подписями самого Судоплатова. Полковник зачитался и аж языком зацокал от удовольствия: «Умели же работать, черти!» А потом Виталий Петрович пораскинул мозгами и подумал: «А может быть, просто такая же красивая "липа", как и у меня? Кто его теперь узнает, как оно "в натуре"-то было – поди, проверь…»
Да, так вот, эта встреча со Штукиным, которая, будучи официально зарегистрированной, описывалась бы как состоявшаяся на КК, на самом деле проходила в обычном кафе – правда, не самом модном и тусовочном, зато чистом и тихом.
Виталий Петрович встретил Валерия улыбкой, встал со стула, шагнул вперед и протянул руку. После рукопожатия полковник еще и похлопал левой рукой Штукина по плечу. И не то чтобы полковник совсем уж лицедействовал, но элемент навыка в избранной им манере, конечно, был.
Ведь во время таких мероприятий, как контрольная встреча, грамотный руководитель всегда старается создать теплую, товарищескую атмосферу, которая лишний раз подчеркивала бы для исполнителя важность его миссии, свидетельствовала бы о том, что его помнят и ценят. Но и обвинить Виталия Петровича в полной неискренности тоже было бы неправильно: он и в самом деле переживал за Штукина. Понимал, конечно, что опер не в банде Горбатого, и что в случае расшифровки вряд ли ему грозит лютая смерть, но понимал и то, что Валере все равно очень тяжело. Актеру и два-то часа на сцене тяжело играть, а если – неделю? А месяц?
У отца Ильюхина был друг, старый чекист, который разведшколу окончил еще в 1946 году. В 1954 году его заслали с заданием в Грецию, где он через полтора месяца «провалился» и получил 25 лет тюрьмы. Отсидел он там 18 лет, а потом его отдали – так просто, потому что в Греции он уже был никому не нужен и не интересен. Так вот: этот чекист рассказывал, что самое трудное в профессии разведчика годами актерствовать: на работе, в такси, в постели с женщинами – любимыми и не очень. Старый чекист признался, что даже в тюрьме, где он уже никого не интересовал, он долго не мог избавиться от этой манеры…
Штукин и Ильюхин сели за столик, и полковник заказал два эспрессо. Пока несли кофе, они долго молча рассматривали друг друга, а потом Валера без улыбки вдруг затараторил шепотом:
Опасаясь контрразведки,
Избегая жизни светской,
Под бандитским псевдонимом
Мистер Джон Валерий Штук
Вечно в кожаных перчатках,
Чтоб не делать отпечатков,
Жил в гостинице бандитской
Не бандюга, а «урюк».
Окончив декламацию, Штукин поднял воротник джинсовой куртки и начал с утрированной подозрительностью озираться.
Полковник усмехнулся:
– А почему «урюк»?
Валера развел руками:
– Для рифмы, в основном. Да и… «Урюк» я и есть…
Ильюхин вскинул брови:
– Что ж так мрачно? Или в чем-то… просчитался пресловутый мистер Пек?
Валера чуть скривил губы, быстро прикурил и помахал в воздухе зажженной сигаретой, разгоняя дым:
– Не мрачно, но… Как вам сказать, товарищ полковник…
– Скажи, как есть.
– Скажу. А вы уверены, что я попал в ОПС?
– В каком смысле?
– В человеческом, то есть в прямом, но не официальном.
Виталий Петрович прищурился:
– Твои сомнения относительно прилагаемой к ним аббревиатуры касаются слова «преступное» или «сообщество»? Или «организованное»?
Штукин легко закинул ногу на ногу и непринужденно, почти светски, улыбнулся:
– Организованности у них и государство занять может. Сообщество – конечно, есть, они связаны интересами и, вообще, жизнью, но вот насчет всякого такого преступного… Я, конечно, среди них совсем еще не старожил, но…
Валера чуть запнулся, и полковник подбодрил его:
– Ты говори, говори… Как есть – не стесняйся.
Штукин пожал плечами:
– Если не стесняясь, – то люди там достойные. Симпатичные. Я отрицательных эмоций гораздо больше получил на легальной работе. Прошу отметить и доложить в воспитательный отдел!
«Осмелел», – подумал про себя Ильюхин, однако вслух ничего не сказал, лишь головой покачал.
Валера тем временем практически залпом опрокинул в себя чашечку принесенного официанткой кофе и остро глянул прямо в глаза полковнику:
– А если серьезно, то все, что я вам только что сказал, – серьезно.
Ильюхин долго не отвечал, размешивая сахар в своей чашечке, а потом, спрятав улыбку, тихо предложил:
– Ну, если серьезный разговор пошел… Тогда расскажи и о себе.
Штукин сразу же насторожился, почуяв неладное, и вспомнил о случившейся на озере трагедии. А о чем он еще мог сразу подумать? Правда, было непонятно – откуда об этом может знать Ильюхин…
Полковник ждал. Валера нахмурился и пошел на обострение:
– Если что-то не так, то давайте напрямую!
Ильюхин взгляд не отвел, усмехнулся жестко:
– Если труп – это «если что-то не так», то боюсь подумать, что такое «если дело труба»… И учти – все твои слова, будто тебя к стенке припирают, – это неправильно… Не нужен этот налет. Поговорим спокойно. Тему все равно не закрыть.
– Не понял. – Валера аж побледнел, подумав о том, что расследованию истории на озере дан официальный ход и информацией о случившемся владеет не его куратор Ильюхин, а полковник Ильюхин, как представитель государства.
Виталий Петрович, уловив этот нюанс его размышлений, чуть качнул головой:
– Я имею в виду, что тему эту не закрыть в нашем с тобой разговоре.
– Хорошо, – шумно выдохнул воздух Штукин. – Вам я готов рассказать. Более того – объяснить. И даже оправдаться.
– А другим?
– А с другими – не считаю нужным это обсуждать. Более того, зная, как устроено наше государство, считаю разговор о Николенко смешным.
Произнеся фамилию, Валера впился глазами в лицо полковника, проверяя себя, и по реакции Ильюхина понял, что не ошибся – Виталий Петрович именно эту тему и имел в виду. Но откуда он узнал?
Полковник между тем отхлебнул кофе и аккуратно поставил чашку обратно на блюдце:
– Чего же тут смешного?
Штукин зло дернул щекой:
– Знаете, я много раз говорил жуликам: «Сознайся – лучше будет!» При этом я им не говорил – для кого именно это будет лучше…
Ильюхин закурил и сказал спокойно, словно просто констатировал:
– Ты меняешься.
– Не надо! – занервничал Валера. – Ни хрена, извините за выражение, я не меняюсь. И не мутирую. Просто наконец-то я приобрел редкую возможность говорить про нашу жизнь так, как она есть.
Виталий Петрович хмыкнул:
– А мне оставишь возможность не согласиться с тобой?
Штукин задумался, потом шмыгнул носом и, отвечая, уже чуть сбавил тон:
– Не надо иронизировать. Вы прекрасно знаете, что ваше мнение для меня отнюдь не пустой звук.
– Спасибо. Ну, а раз так, то расскажи, пожалуйста, как все случилось…
Валера опустил голову, потом быстро вскинул ее и заговорил очень быстрым, почти горячечным шепотом:
– Случилось, как в дурацкой книге: мы поехали на озеро. У нас только-только кое-что наметилось в отношениях. Ну, и… На озере и сами отношения… ну, в смысле – близкие… завязались. Место там тихое, без людей. Романтика. Плескались, обнимались. И никакой ссоры между нами не было. Просто потом Зое побаловаться захотелось. Игра такая идиотская началась. И тут же закончилась. А я, сука, никогда ей не говорил, что я пловец классный. Я – никакой пловец. Не утюг, конечно. Но в шторм утону, как все. А она, идиотка, сзади меня за шею… А там глубина… Может, и не такая уж большая. Но я так и не донырнул потом до дна… Я воды хлебнул и стал дергаться… Наверное, задел ее, но куда ткнул, как попал – не помню… Я что помню? Десять секунд – и я ее не вижу! Я – нырять. Какое там… В воде ни черта не видать, и я же не из ПДСС, как Ермилов. Начал задыхаться. Еле на берег выполз. И все. Извините за цинизм, но нет в моих действиях ничего… Но я об этом никому, кроме вас, и говорить-то не собираюсь! Потому что все равно выходит, будто я оправдываюсь. Будто я подонок, и если и не утопил, то бросил в беде. А я никого не бросал. Я ушел тогда, когда и Шойгу со всем своим МЧС не справился бы. И что мне потом делать было? Орать: граждане, возбуждайте дело, проводите расследование, не верьте мне, подержите меня в камере месяца два с половиной и выпустите потом с клеймом театрального мерзавца?!
Штукин наконец-то прервал свой монолог и чуть подрагивающими пальцами вытащил из пачки новую сигарету. Полковник, нахмурившись, водил указательным пальцем по скатерти:
– Да… осадок, конечно, неприятный…
Валера даже слегка подскочил на стуле:
– Неприятный? Да это страшный сон, а не осадок…
Они помолчали, а потом Ильюхин задал новый вопрос:
– Ну, а что там с картинами какими-то?…
Штукин усмехнулся и понимающе кивнул:
– А, даже вон оно как… И про картинки тоже… Мотив, стало быть, увидели?
Полковник устало покачал головой:
– Это не я так думаю.
– А кто?
Виталий Петрович ничего не ответил, и Штукин снова усмехнулся:
– Картинки… Ну, оставил их у меня один мудило, прежде чем по Владимирке почапать, а потом сам, видимо, и замутил канитель. Знал бы я о их ценности – так что, стал бы его в камеру пристраивать?! Откусил бы долю – и разбежались бы… Что, не знаете, как это делается?!
– Знаю, но не делал.
– Да бросьте вы, Виталий Петрович, – махнул рукой Валера. – Мы же не в воспитательном отделе! У нас опера получают по сто пятьдесят долларов, а живут минимум на 500-600! И все честные… Каждый день каждый мусор думает как, что и где украсть!
– Каждый?
– Каждый! Только в отделениях воруют при шмонах на малинах и отпускают налетчиков. А в управлениях крышуют рестораны и отпускают черт знает кого! А постовые – грабят. А участковые… Да что я митингую?! Я все это видел и трогал своими руками. И человек, который меня уверяет, что все это только отщепенцы, – он либо наивен, либо не хочет со мной откровенно говорить…
Полковник очень грустно и совсем устало улыбнулся:
– И что… других совсем нет?
– Есть!! Ильюхин!!! И он такой один!
– М-да…
После долгой, очень долгой паузы Валера уже почти спокойно и даже чуть виновато пробормотал:
– Ну, вы же сами хотели, чтобы я говорил то, что думаю.
– Конечно, – кивнул Виталий Петрович. – Ты знаешь, у меня такое ощущение, что вот это все мне бы хотели сказать и еще десятки других людей. Но они почему-то не говорят. Печально. Лучше, когда говорят.
Штукин язвительно ощерился:
– Смотря что говорят. Иногда лучше жевать, чем говорить! Я тут недавно видел выступление по телевизору руководителя УСБ. Он все обещал ряды чистить. Никто не спорит – дело нужное, дело хорошее. Так вот: я обратил внимание на его часы. Они стоят двадцать семь тысяч долларов. Я проверял, у Юнгерова такие же. Они, наверное, вместе в очереди за ними стояли. У него даже не хватило ума на полчаса нацепить «командирские» часы! Что я говорю не так?
Ильюхин не смог подавить вздох:
– Так-то все так… Однако, Валера, для меня это все равно ни хера не довод.
Валерий опустил взгляд в стол и вяло, совсем уже не желая спорить, не согласился:
– А для меня – довод. Конечно… Давайте ловить участкового за ящик колбасы. А другие пусть ловят министра за колбасный завод. Вот только хотелось бы хоть краем глаза на этих «других» глянуть – есть они или нет? Может, они, мои коллеги-«внедренцы», маскируются до поры? А потом как накроют всех панамой – разом… Вот уж заживем тогда – честно, чисто, опрятно…
– Хорош, – прервал его полковник. – Я тебя понимаю. Но и ты-то сам… У тебя тоже получается, что кругом ты прав – и с Николенко, и с картинами…
– А я за свою неправоту перед собой и ответил. За Николенко. А на картинки эти – мне тьфу и растереть. Могу вам сдать, могу почтой в Русский музей отправить… Чтобы они там сгнили в их спецхранах… А все остальное – пусть государство доказывает, то, которое часы по 27 тысяч долларов носит.
– Все?
– Все.
– Нет, Валера, не все. Есть один ма-аленький такой нюансик. Это я.
– В каком смысле вы?
– В прямом. Мы с тобой не только официальными бумагами связаны. И ты это хорошо понимаешь. Я вправе был рассчитывать на твою большую… не знаю, как и сказать, – откровенность – это не совсем точное слово в такой ситуации. На доверие, наверное. Если уж ты попал в такое говно – то почему же сразу на меня не вышел? Почему я должен узнавать всю эту трихомудию от… третьих лиц?
Штукин опустил голову, полковник помолчал, не дождался ответа и продолжил:
– Чего молчишь? Думал, само рассосется?
Валера яростно залез пятерней себе в волосы и начал их нервно крутить на пальцах:
– Где-то так… Хотя, конечно, до определенного момента… Потом я уже не думал, что рассосется, но…
– Это с какого же такого момента? – поинтересовался Ильюхин.
– Да с того, как с опером пацапался, который на мое место пришел. Он-то ниточку и зацепил, хоть и салага зеленый… У него стимул был надорваться. Зоя, она до того, как со мной, – с ним… В общем, тут такое общежитие получилось… Трудно, товарищ полковник, таким-то вот бельем трясти…
Валера вдруг поднял глаза, в которых промелькнула догадка:
– Виталий Петрович, а не Якушев ли вам всю эту драму поведал? Кроме него, ведь темой-то особо никто не занимался… Или он уже всем раззвонил?
Ильюхин негромко, но твердо прихлопнул по столу ладонью:
– Он не раззвонил. И зря ты так об этом парне. То, что он ко мне пришел со своими сомнениями и со своей болью – это твое счастье. И дальше эта тема не пойдет. А могла бы. У нас с ним очень тяжелый разговор был. Повторяю – счастье, что парень нормальный, свой оказался.
– Свой? – хмыкнул было Штукин и тут же прикусил язык.
В раздражении Валера чуть было не проговорился относительно того, какой Якушев «свой». Но сдавать Егора ему было никак нельзя – ведь если Ильюхину рассказать обо всем, о сцене у озера в имении у Юнгерова, тогда получится, что те, к кому его внедрили узнали всю историю с гибелью Николенко раньше куратора… А это – еще один «косяк». Не хотелось Штукину признаваться, что Юнгеров его уже воспитывал – за то же самое. Даже слова похожие употреблял… А объясни сейчас полковнику, кто такой Якушев на самом деле, – ясно же будет, что Юнгеров с компанией в курсе всей темы… Справедливости ради нужно отметить, что этот мотив не был для Штукина единственным, чтобы не объяснять Ильюхину, насколько Егор «свой». Валера все же чувствовал какую-то свою вину перед парнем. Злился, не мог эту вину сформулировать, не соглашался с ней, но – в глубине души все же чувствовал…
Задумавшись, Штукин не расслышал вопроса полковника, и тот был вынужден повторить его:
– А чем же тебе, спрашиваю, Якушев не свой?
Валера постарался усмехнуться как можно более естественно:
– Да салага он… Выпускник юрфака. Не дорос еще просто до «своего».
– Дорастет, – спокойно парировал Ильюхин. – Задатки есть. А насчет юрфака – что это ты замужиковствовал? Прямо как камергер Митрич из «Золотого теленка». Или у тебя комплексы по поводу собственной недостаточной грамотности? Я, кстати, тоже юрфак закончил. И ничего.
– Как сказать, – повел бровью Штукин. – Вот для Крылова вы и не будете своим. По многим причинам, но и из-за Петербургского университета – тоже. Что, не так?
– Уел, – полковник поднял руки, показывая, что сдается, и предложил: – Ладно… Считаем, что проехали. Забыть – не предлагаю, такие вещи, наоборот, помнить надо, чтоб правильные выводы сделать… Но проехали…
– Забудешь тут, – заворчал было Штукин, но Ильюхин пошлепал ладонью по столу:
– Все. Не будем уставать, пережевывая все во второй раз. Давай-ка, брат, рассказывай о своей непосредственной работе.
Валера потер пальцами себе виски, пряча в локтях выдох облегчения и, постарался сконцентрироваться:
– Так, а что рассказывать-то… Внешне они, как я уже говорил, ни на какое ОПС не похожи…
– Тем более – рассказывай. Лучше, когда вот так ошибаются, чем когда начинают пургу гнать.
Штукин склонил голову к плечу и прищурился:
– Это вы насчет ОПС – что я, дескать, ошибаюсь? Есть: ошибаюсь!
– Валера!
Штукин понял, что и у ангельского терпения Ильюхина есть предел, и перестал фиглярствовать, перейдя к четкому и серьезному описанию своих впечатлений в мелких деталях. Строго говоря, то, что он рассказывал, трудно было назвать информацией. Валера рассказывал об атмосфере, об оттенках и нюансах. Несколько раз Ильюхин перебивал его уточняющими вопросами, и по лицу полковника было трудно понять, доволен ли он ответами. Больше всего, как показалось Штукину, Виталия Петровича заинтересовало то, что в окружении Юнгерова, говоря о расстреле в лифте, часто вспоминают Гамерника – однако именно по этому поводу дополнительных вопросов почему-то не последовало. Заканчивая свой рассказ, Валера протянул Ильюхину смятый и сложенный вчетверо лист бумаги, который достал из заднего кармана джинсов:
– Тут я записывал данные людей, их функции, телефоны. Связи… также номера автомашин. Правда, думаю, что все это они никак не скрывают и сами.
– Не скрывают, – кивнул Ильюхин. – Но передать все это мне в сведенном виде – вряд ли бы согласились. Поэтому ты бы, брат, поаккуратнее как-то… Ты такие бумажки с собой в карманах так просто не таскай. Случайность – это дело такое…
Штукин пожал плечами:
– Я понимаю… Но в разведшколе «Абвер-Рига-2-2» я не учился и потому более четырех телефонов подряд запомнить просто не в состоянии.
Ильюхин собрал морщинки вокруг глаз – и ими только и улыбнулся:
– Не учился, говоришь? А нервы в критических ситуациях именно такие, как у выпускников этой школы.
– Совпадение, – отрекся Валера. – Мамой клянусь.
– Вот тут верно.
Полковник замолчал, потом неторопливо закурил сигарету, видно было, что он хочет сказать еще что-то. Штукин никак не стал проявлять свое любопытство, дождался, пока Виталий Петрович сам вернулся к волновавшему его вопросу:
– Вот я о чем еще поговорить хочу, и уже мимо шуток… Значит, для окружения Юнгерова причастность Гамерника к вашему расстрелу не такая уж и тайна?
Валера напрягся: таких формулировок в его рассказе не было, он это точно помнил. А Ильюхин добавил, будто с самим собой разговаривал:
– А ведь и правда, воняет от этого Гамерника…
Штукин осторожно кашлянул, но Виталий Петрович словно бы продолжал грезить:
– Главное, чтобы эта вонь не стала естественной средой, а то недавно совсем…
Полковник осекся, посмотрел на Штукина и потер лоб пальцами, которыми еще и сигарету держал. Валера вдруг по-настоящему разволновался:
– А что случилось-то, товарищ полковник? Я ничего не понял про вонь и естественную среду.
– А… – махнул рукой Ильюхин, и столбик пепла с сигареты упал прямо на стол: – Заехал тут недавно я на одно место убийства. Ну, труп там пролежал уже суток пять, атмосферу ты представляешь. А опер из РУВД ходит по квартире и стаканчик мороженого – черносмородинового – лижет. Сказал, что по дороге купил… Конечно, они привыкли, и я уж точно привык… Но – неправильно это! Понимаешь?! Неправильно!
Странное дело, полковник вышел из себя больше, чем когда шел очень тяжелый разговор о случае с Николенко. Валера облизал пересохшие губы и осторожно поинтересовался:
– Виталий Петрович, вы не переживайте так… Насчет мороженого… Я тут с вами солидарен… Я вот только не понял, причем тут Гамерник?
Ильюхин ничего не ответил, будто и не слышал вопроса вовсе. Вместо ответа он сам спросил:
– Значит, вокруг тебя симпатичные интересные люди?
Штукин кивнул:
– Люди серьезные. И не столько симпатичные, сколько обаятельные.
– Я это предвидел. – Полковник старался говорить сдержанно, но все же совсем скрыть неудовольствие не смог. – Охмуряют тебя! Кто больше старается?
Валерка покачал головой:
– Да они не стараются, они просто – живут естественно, не строят из себя, смеются громко, орут громко, если ругаются…
– Все? Вот прям все такие?
– Н… ну… не все, наверное…
– А злобные есть? Или одни только юные натуралисты?
Штукин думал всего секунду:
– Есть такой – Ермилов. Он – правая рука Юнкерса. Но он не злобный. Он безразличный и злой. И у него такое чувство юмора, как перед расстрелом. Они его все очень уважают, но… Не очень любят. Хотя и своим считают. Я вам уже рассказывал о нем – он бывший офицер, служил под водой, но не на лодке. Сам рассказывал, что во время службы заставлял матросов дельфинов убивать.
Ильюхин сделал вид, что не услышал о дельфинах:
– Ну, чего тут такого особенного: многие офицеры после службы озлобились. Тем более – флотские…
Валера потряс головой:
– Нет, он не обычный флотский офицер, он служил в диверсионных войсках, но под водой.
– Да, ты говорил, ПДСС, кажется?
– Ага. Так вот: он сидит, телевизор смотрит – что-нибудь, без разницы, а потом вдруг как скажет что-нибудь – совсем бывшему офицеру несвойственное… Они, по-моему, его большим бандитом, чем себя, иногда считают… Тут как-то у Юнгерова в доме по телевизору про Горбачева рассказывали, а Ермилов слушал, слушал, а потом тихо так и говорит: «Нас бы попросили, мы бы всех коммуняк тихонько перерезали». Я удивился, спрашиваю: «Зачем?» А он засмеялся и частушку запел: «Пароход плывет, волны с пристани, будем рыбу кормить коммунистами!» А через пять минут может сталинский марш запеть… Вот он такой… Если честно – страшный он. Он легко убьет, причем любого – независимо от возраста и пола. И при этом он совсем не дурак, а наоборот, очень даже умный. Я один раз случайно стал свидетелем его перепалки с Денисом, который нервно так спросил: «Ты что, мне не веришь? Мне?!» А Ермилов отвечает: «Если я всем верить буду, то меня надо рассчитать!» Денис как схватит его за грудки: «Я что, – все?!» А Ермилов ему спокойно так палец вывернул, аж скрючило Дениса, который совсем не фантик, и шепчет: «Чем больше я тебе не верю, тем спокойнее тебе спать!» Вот такой этот Ермилов… Я не знаю, как к нему отношусь…
Виталий Петрович размеренно закивал, словно речь шла о том, что ему было хорошо известно:
– Понял я, Валера, понял… Я ведь постарше тебя, поэтому таких Ермиловых редко, но доводилось встречать. Ты, кстати, запомни на будущее – они самые преданные люди, но, когда Красная Армия войдет в Берлин, они своим боссам тихонечко финки под ребра вгонят и, единственные, красиво и спокойно уйдут…
Штукин несогласно мотнул головой:
– Юнгеров под финку не подставится. По крайней мере, подловить его будет сложно. Он нутром людей чует, и не только их породу, но и сиюминутные настроения, эмоции… В нем очень много энергии, жизненной силы…
– И в чем же это выражается?
– Да в том, как он живет! Вот едет он, допустим, в администрацию района – весь такой в костюме, в галстуке за пятьсот долларов, а на его объекте рыбу мороженую как-то не так разгружают. Так он врывается на склад, как комдив, и орет: «А если я за пятнадцать минут один шаланду разгружу – могу тогда по харям вам надавать?!» Все молчат. А он разгружает – весь в рыбе, потом залезает под холодную струю на мойке, хватает в этом же универсаме чуть ли не с витрины новый костюм и рубашку и орет директору: «За твой счет!» И только после этого всего уматывает к главе администрации.
Ильюхин улыбнулся:
– Действительно, симпатичным он у тебя получается… На такого, чтобы завалить – китобойный гарпун нужен…
Валерка сузил глаза и спросил негромко, но жестко:
– Кому?
Странно, но полковник взгляд не выдержал, глаза отвел и пробормотал в сторону:
1 2 3
загрузка...


А-П

П-Я