https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/100x100/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Все это мгновенно пронеслось в его мозгу, но, несмотря на все усилия, Андре чувствовал, что какая-то внутренняя, непреодолимая сила толкает его к этой удивительной девушке, этой юной и прекрасной монахине, и что хуже всего, этой полукровке.
Они прошли через сад, и Андре вдруг с удивлением обнаружил, что на самом деле не он ведет свою гостью, а она его.
Она провела его через заросли пышно разросшихся кустов, и он увидел, что каким-то чудом оказался в крохотном, огороженном невысокой стеной, садике.
Стен, правда, почти не было видно, так густо обвили их стебли вьющихся растений, а цветы, некогда высаженные на клумбах, разрослись теперь в своем диком, первозданном великолепии, заполонив все вокруг.
Посреди садика был круглый каменный бассейн, а в нем стоял пухленький купидон, державший дельфина.
Когда-то бассейн был наполнен водой, которая фонтаном выплескивалась из пасти дельфина; в нем, должно быть, резвились золотые рыбки, думал Андре, совсем как в тех фонтанах в садах Франции, около которых он играл в детстве.
Теперь золотых рыбок не было, не было и воды; только ящерицы шныряли по старым, потрескавшимся камням.
И все же это было неким символом той роскошной, изысканной жизни, которой когда-то наслаждались здесь его тетушка и маленькая девочка по имени Сона.
— Я не знал, что здесь есть такое, — удивленно сказал Андре.
— Этот садик… очень красивый, — ответила девушка, глядя на цветы и на фонтан с амуром.
— То же я могу сказать и о вас.
Она подняла голову, изумленно взглянув на него; глаза их встретились, и они уже не могли отвести взгляд друг от друга.
Они стояли не шевелясь, глядя друг другу в глаза. Солнечный свет дрожал на цветах и листьях, все вокруг них, казалось, трепетало в унисон их сердцам. Так они стояли и смотрели, пока наконец в мире не осталось ничего, кроме двух пар глаз, устремленных друг на друга. Сами они как будто растворились в вечности.
— Что это случилось с нами? — спросил Андре почти шепотом.
Девушка не ответила. Он помолчал еще мгновение, и вдруг, неожиданно для него самого, слова полились из него потоком:
— Я хочу касаться вас, хочу целовать вас, но я знаю, что это запрещено; я все понимаю, но только чувствую, что с того момента, когда я увидел вас, со мной произошло что-то такое, чего еще никогда не было в моей жизни.
— Я… не понимаю.
Андре видел, как шевелятся ее губы, выговаривая эти слова, но чувствовал, что то, что она говорит вслух, не имеет никакого значения.
— Не правда, вы очень хорошо все понимаете, — возразил он. — Я люблю вас. Я схожу с ума от любви и способен контролировать себя и действовать разумно не больше чем если бы я вдруг захотел подняться в воздух, как те птицы, которых вы кормите. Теперь, когда вы здесь, рядом со мной, когда мы провели вместе все утро, нет смысла притворяться. Вы должны узнать правду.
— Вы… любите меня?
— Люблю! — воскликнул Андре. — Я люблю вас так, что не могу выразить это словами; я и сам не могу понять, как это случилось, но это чувство так огромно, так безгранично, что я не в силах с ним бороться.
— Я… я не должна слушать вас!
— Так говорит вам ваш разум, — горячо ответил Андре, — но не ваше сердце! Когда я дотронулся до вашей руки, я понял, что вы чувствуете то же, что и я. Вы моя, какие бы трудности, препятствия и преграды нас ни разделяли. Скажите же мне, что нам теперь делать?
Монахиня вскрикнула и закрыла лицо руками.
— Я не могу больше… вас слушать, — повторила она. — Мне не следует этого делать! Пожалуйста, отпустите меня! Мне пора идти.
— Вы свободны и можете уйти в любой момент и куда угодно, — ответил Андре. — Вы знаете, что я не стану вас задерживать. Я люблю вас слишком сильно, чтобы огорчить вас чем-нибудь или обидеть.
Она стояла перед ним, наклонив голову, закрывая лицо руками; он видел нежный изгиб ее склоненной шеи, ее тонкую, белую кожу.
Андре с трудом удержался, чтобы не нагнуться и не поцеловать ее; вдруг, словно очнувшись от наваждения, он схватил себя за голову.
— О Боже, что я наговорил вам? — в ужасе воскликнул он. — Я знаю, вы думаете, что я вел себя недостойно, безумно! Я и правда, неверное, потерял рассудок, если осмелился говорить так с вами, монахиней, давшей обет Богу, но, Боже милосердный, я просто потерял голову!
Андре показалось, что она плачет, и он невольно потянулся к ней, желая обнять, утешить, но тут же уронил руки, так и не дотронувшись до нее.
— Идемте! — сказал он внезапно охрипшим голосом. — Я должен проводить вас. Какой смысл мучить самих себя? — В голосе его слышалась горечь.
Девушка отняла руки от лица; в глазах ее не было слез, но в глубине их затаилось такое сильное страдание, какого Андре никак не ожидал.
— Я… я не знаю, что сказать, — прошептала она после секундного молчания.
— Это не важно, — ответил Андре. — Слова не имеют смысла. Мне стыдно за себя, простите. Мне следовало бы быть более сдержанным и не высказывать своих чувств.
Андре пошел к выходу из сада и, дойдя до него, обнаружил, что девушка идет за ним, но очень медленно, еле переставляя ноги.
Пробравшись через кусты, Андре подошел к дому и подождал, пока она присоединится к нему.
— Я виноват и прошу извинения, — еще раз сказал он.
— Но… мне не за что прощать вас.
— Как раз есть за что, — возразил Андре. — Я вел себя отвратительно, теперь я это хорошо понимаю. Вы — монахиня и к тому же вы у меня в гостях.
— Я не хочу, чтобы вы… упрекали себя, — сказала девушка. — Я сама во всем виновата. Мне не следовало приходить сюда, но вы говорили об этом, как… как об увлекательном приключении.
— Так оно и должно было быть.
Андре крепко сжал губы, точно для того, чтобы сдержать еще какие-то рвущиеся у него из души слова.
Он действительно был в ужасе и смятении от собственного поведения.
Как он мог говорить ей все это? Как посмел он огорчить ее, зная, что любовь их заведомо обречена, а значит, не имеет права на существование?
«Я должен уехать», — сказал себе Андре.
Монахиня, будто прочитав его мысли, неуверенно спросила:
— Увижу ли я вас снова?
— Сомневаюсь, — ответил Андре. — Теперь я чувствую, что чем скорее я вернусь к своей нормальной жизни и обрету душевный покой, тем будет лучше для нас обоих.
Она издала тихий возглас:
— Вы обиделись, и вы… несчастны, а я… я не хочу, чтобы так было!
— Вы очень добры и великодушны, — заметил Андре. — Все, что произошло, случилось по моей вине, и единственное, в чем вы можете упрекать себя, — так это в том, что вы так восхитительно прекрасны, что человек не может этого вынести и теряет из-за вас голову!
Андре произнес последнюю фразу с легкой и грустной иронией, зная, однако, что насмешливый тон заденет девушку.
— Мне очень… жаль, — снова сказала монахиня.
Андре взглянул в ее глаза, и вся его горечь вдруг куда-то исчезла.
Он с новой силой почувствовал, какую необыкновенную власть она имеет над ним, — каждым своим нервом, каждой клеточкой своего тела он тянулся к ней, словно отвечая на зов, неслышный, но непреодолимый.
— Конечно, с вашей точки зрения это должно показаться диким, — тихо произнес Андре. — При других обстоятельствах я многое мог бы сказать, но сейчас самое лучшее и самое правильное, что я могу сделать, — это хранить молчание.
— Но п-почему? — спросила она.
— Почему? — откликнулся Андре. — Вы и сами знаете ответ на этот вопрос, мне он, к сожалению, тоже хорошо известен. Мы не можем быть вместе, и было бы напрасной пыткой продолжать наши встречи; они не принесут нам ничего, кроме страдания. Чувствовать так, как чувствуем мы, и знать, что наше чувство бесправно, что мы должны забыть друг друга, — нет, мы не можем так мучиться!
Он увидел в ее глазах боль, и на мгновение в голове его промелькнула мысль, что, не будь она монахиней, он мог бы сделать ее своей любовницей.
Они могли бы вместе путешествовать по всему миру; но Андре в ту же секунду понял оскорбительность одного только предположения о такой возможности: оно бросало тень на ту чистоту и невинность, которая, словно нимб волшебного, ослепительного света, озаряла все ее существо.
Дело было не только в том, что она монахиня; было в ней что-то столь высокое, неземное, что Андре не сомневался — она несравненно наивнее любой девушки ее возраста в Америке или Англии.
Разумеется, ничего не зная об отношениях между мужчиной и женщиной, она боялась его не как мужчину, который может попытаться подчинить ее своим нечистым желаниям, а просто как разбойника, который, возможно, хочет убить ее, а это не совсем одно и то же.
Андре перевел дыхание.
Ему показалось, что он сразу вдруг постарел на много лет и стал неизмеримо мудрее и опытнее.
— Послушайте, что я скажу вам, моя маленькая Святая с Птицами, — начал он, — мне хотелось бы, чтобы вы пообещали мне забыть все то, что произошло между нами с того момента, как вы согласились со мной позавтракать и мы смеялись, поедая все те вкусные вещи, которые приготовил для нас Тома. — Девушка смотрела на него не отрываясь, а он продолжал:
— Забыть все, кроме того, что это было маленькое невинное приключение, которое обоим нам доставило некоторую радость. Просто вы ненадолго отлучились из-под сени вашего надежного крова, из того дома, который вы на всю жизнь выбрали себе пристанищем. — По мере того, как Андре говорил, голос его становился глуше, в нем зазвучали более сокровенные ноты:
— Я хочу также, чтобы вы пообещали мне еще кое-что.
— Что же это? — спросила девушка.
— Что вы никогда, понимаете, никогда, не согласитесь остаться наедине с каким-нибудь мужчиной так, как вы согласились остаться со мной.
Глаза ее широко раскрылись, и Андре почувствовал, что она не понимает, почему он просит ее об этом. Не дожидаясь вопроса, он объяснил сам:
— Ваша прелесть, ваша чудная красота, ваше очарование слишком волнуют и смущают ум, чтобы вы могли позволить себе так рисковать. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Я… Думаю, что да, — едва слышно прошептала она.
— Я сам вел себя не лучшим образом и считаю, что мое поведение достойно всяческого осуждения, но другой человек может повести себя гораздо хуже, и вы никак не сможете помешать ему.
Краска залила ее щеки, она выглядела такой юной и беззащитной!
Андре снова почувствовал, как трудно ему удержаться и не обнять ее, не прижать к себе, утешая, уговаривая ничего не бояться, обещая, что он всегда, всю свою жизнь, будет защищать ее.
Но тут он спросил себя, от кого же он должен ее защищать, кроме как от себя самого?
Он знал, что навсегда запомнит эту минуту: восхитительная девушка в белом платье среди моря прекрасных цветов.
Андре заметил, что чуть ли не у самых ее ног растет множество белоснежных калл; нежные, полупрозрачные лепестки лилий выглядывали из темно-зеленых листьев; это были цветы чистоты и невинности, цветы Мадонны.
Ни словом, ни каким-либо недостойным поступком он никогда не посмеет оскорбить это чистое, светлое создание.
Он долго не отрываясь смотрел в ее лицо, потом опустился на одно колено и, взяв ее руку, поднес ее к губам.
— Простите меня! — сказал он дрогнувшим голосом. — Я останусь вашим преданным и покорным слугой, и когда-нибудь, возможно, вы поймете, чего мне стоило повести себя сегодня должным образом, так, как требовали от меня долг и честь.
— Вы… вы не должны стоять передо мной на коленях, — совсем тихо, испуганно прошептала монахиня.
— Я стою перед вами на коленях, потому что я люблю вас и преклоняюсь перед вами, — ответил Андре. — Где бы я ни был, что бы ни случилось со мной в жизни, вы всегда будете со мной, в моем сердце, моя единственная Святая с Птицами. Святая, которая снискала мне благословение Божие, прочитав благодарственную молитву. — Андре еще раз поцеловал ее руку и встал. — Пойдемте, — сказал он мягко, — я провожу вас.
Они пошли к двери, ведущей в дом, и, следуя рядом с девушкой, Андре чувствовал себя так, словно за один час он прожил долгие-долгие годы и перенес множество тяжких испытаний; он ощущал себя бесконечно усталым и разбитым.
Он убеждал себя, что все это — сон и не правда, однако это была правда и действительность: чувства его были необыкновенно остры, они исходили из самой глубины его души.
Он любил эту юную монахиню, которую видел всего лишь два раза в своей жизни, и любовь его была столь всепоглощающей, столь огромной и неодолимой, что сомнений быть не могло — он навсегда потерял свое сердце.
Они прошли мимо дома и уже вышли к тропинке, которая уводила в лес, когда Тома, появившийся в эту минуту на балконе, позвал:
— Мосье! Андре обернулся.
— В чем дело, Тома?
— Мосье, подождите!
Андре недоумевающе смотрел на негра, удивляясь, что могло прийти тому в голову.
Неф быстро сбежал по ступенькам, и Андре увидел у него в руках небольшую мисочку; через руку его было перекинуто чистое белое полотенце.
— Это еще что такое, Тома? — спросил Андре, с трудом скрывая свое раздражение.
— Леди вымыть руки, — объяснил слуга, протягивая мисочку девушке.
Андре вспомнил, что, после того как они позавтракали и съели сладкую кукурузу, он дал гостье свой платок, чтобы вытереть пальцы.
Он подумал, что Тома с некоторым опозданием вспомнил все-таки, что ему следовало приготовить им мисочки для омовения рук после еды; правда, в хозяйстве их не было подобной посуды, но ради такого случая стоило постараться.
Монахиня ласково улыбнулась негру:
— Спасибо, Тома. С вашей стороны было очень мило позаботиться об этом.
Она погрузила в воду свои пальцы, затем потянулась за полотенцем.
Слуга подал девушке полотенце, и она, вытерев руки, вернула его негру.
Тома взял полотенце и протянул мисочку Андре.
— Мне кажется, это лишнее… — начал было тот, но тут же оборвал себя на полуслове, подумав, что негр может обидеться, если он не выполнит его маленькой просьбы, не оценит его внимания и заботы. Андре пополоскал в воде пальцы и, вытерев их, поблагодарил слугу:
— Спасибо, Тома, ты очень любезен.
Затем повернулся, собираясь идти.
— Мосье!
— Что еще? — нетерпеливо спросил Андре.
— Посмотрите на пальцы леди, — ответил негр.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23


А-П

П-Я