https://wodolei.ru/catalog/installation/dlya_unitaza/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


(Издали доносятся крики и стенания. Появляется толпа горожан. Идущий впереди всех солдат поднимает на шесте голову ЯНА МАТТИСА. Входят КНИППЕРДОЛИНК и РОТМАНН.)
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Нашего брата Яна Маттиса призвал к себе Господь. Возблагодарим же Его. Ни мне, ни Маттису невнятен был смысл слова, которое обратил к нему Господь. Но сейчас, при виде этого горестного трофея, все становится ясно.
ЯН ДУЗЕНТСШУЭР: "Иди ко мне", - вот что сказал Господь Маттису, но тот подумал, будто Господь призывает его послужить ему десницей и, во имя Его, дать католикам последний бой. Так следует понимать, что не готов ещё Господь к тому, чтобы пробил час нашей победы над епископом Вальдеком.
ХОР ГОРОЖАН: Мы были на стенах, наблюдая за лагерем католиков, когда у городских ворот появился Маттис и молвил нам так: "Увидите, как совсем скоро окончится война." Он отворил ворота и во главе той горсточки воинов, что была с ним, вышел в поле. Сразу же навстречу ему устремились католики и в считанные мгновения повергли наземь и умертвили наших. В живых они оставили только одного - с тем, чтобы он доставил в Мюнстер голову Маттиса. Мы и сейчас ещё содрогаемся от ужаса, вспоминая, как под ударом боевого топора голова его слетела с шеи и покатилась по земле. Кровь хлестала из перерубленных жил, а уста ещё повторяли имя Господне. Нам казалось, что мы въяве видим голову Иоанна-Крестителя, поднесенную Саломее.
КНИППЕРДОЛИНК: Укрепим же наш дух, братья, будем же ежедневно следовать тому примеру верности, который подал нам своим поступком Маттис. Господь ниспошлет нам победу не раньше, чем в Его приходно-расходную книгу, на страницу, отведенную Мюнстеру, будет занесено столько же доказательств истинной веры, сколько имеется в городе жителей.
РОТМАНН: Что мы будем делать теперь?
ЯН ДУЗЕНТСШУЭР: Весьма удивительно было бы для меня, если бы у Яна ван Лейдена не нашлось на этот вопрос ответа.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: А я не верю, что ты удивился бы, Ян Дузентсшуэр, ибо порою мне кажется, будто ты способен читать мои мысли.
ЯН ДУЗЕНТСШУЭР: Я читаю в твоей душе.
РОТМАНН: Когда слушаешь ваш разговор, невольно думаешь, что вы оба знаете что-то такое, что нам неведомо.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН (с иронией): Это оттого, что не в пример Яну Дузентсшуэру, ни ты, ни Книппердолинк в душах читать не умеете. (После паузы) И потому я должен, как повелось и как должно быть между братьями, открыть вам свою. Тем паче - в этот скорбный час, когда глядит на нас наш брат Ян Маттис. Я говорю не только об этих бренных останках - нет, и о том, что теперь на небесах. И если здесь отрубленная его голова с мертвыми глазами, то там - весь он, и глаза его источают свет вечный.
КНИППЕРДОЛИНК: К чему ты клонишь?
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Гибель нашего брата Яна Маттиса - это знамение, это весть, поданная нам Господом, а не следствие того, что Маттис неверно истолковал слова Его.
РОТМАНН: О каком знамении ты ведешь речь?
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Согласны ли мы или не согласны с тем, что Мюнстер - это град Божий?
ХОР ГОРОЖАН: Да, Мюнстер - это град Божий и принадлежит Богу.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Но как же в таком случае возможно, чтобы люди, людьми избранные, управляли тем, что принадлежит Богу?!
КНИППЕРДОЛИНК: Господь вразумил граждан Мюнстера и указал им, за кого подать голос при избрании магистрата.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: А в эту самую минуту, Он просветил меня, а теперь просветит и вас - и вы увидите во мне преемника Яна Маттиса и провозгласите меня таковым.
ЯН ДУЗЕНТСШУЭР: Преемником Маттиса я признаю и провозглашаю тебя уже сейчас. Когда же придет время, скажу и больше.
РОТМАНН: Я признаю тебя преемником Яна Маттиса.
КНИППЕРДОЛИНК: И я признаю тебя преемником Яна Маттиса.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Тогда по праву, данному мне волей Господа и вашим признанием, объявляю магистрат нечестивым и с этой минуты - распущенным. А вместо него город наш будет отныне управляться двенадцатью старейшинами, которых мы сейчас изберем и которых я нарекаю Судьями двенадцати колен Израилевых. Их ведению подлежат дела общественные и частные, мирские и духовные. Ты будешь зваться Рувимом, ты - Симеоном, ты - Левием, ты Иудой, ты - Даном, ты - Нефтали, ты - Гадом, ты - Асиром, ты - Иссахаром, ты - Завулоном, ты - Иосифом, и, наконец, ты - Вениамином. Меня же вы должны почитать как отца и повиноваться мне как вождю, подобно тому, как почитали Иакова и повиновались ему те, чьи имена я дал вам.
КНИППЕРДОЛИНК: А я?
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Ты, Книппердолинк, будешь моим оруженосцем, тем, чья власть и могущество уступают лишь Яну ван Лейдену.
РОТМАНН: Должен ли я спросить о себе?
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Ты - Ротманн, а потому ни в чем более не нуждаешься.
ХОР СУДЕЙ ИЗРАИЛЕВЫХ: Господь говорит устами Яна ван Лейдена, и слово его отныне - закон для Мюнстера.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Только праведникам найдется место под сенью возрожденной Церкви, а потому ужасной карой покаран будет всякий, кто, испросив и восприняв новое крещение, снова впадет во грех. Лютой смертью умрут клевещущие, подстрекающие к смуте и бунту, поднимающие голос против родителей своих, не повинующиеся приказам хозяев своих, прелюбодействующие, развратничающие, ропщущие, а равно и те, кто затевает распрю, и те, кто приносит жалобу без должных оснований. Таков установленный мной закон, вам же надлежит следить за тем, чтобы никто не дерзнул преступить его. Вы стражи моего правосудия. Ибо довольно погибнуть лишь одной душе в Мюнстере, как погибнет весь Мюнстер.
ХОР СУДЕЙ ИЗРАИЛЕВЫХ: Праведный народ мюнстерский, изгони грех из среды твоей, помни, что возвещено было пророком: "...87...."
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН:
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ: Олоферн, военачальник ассирийский, пал не от руки юноши. Не герои и не великаны, наделенные телесной мощью, противостали ему. Но Юдифь, дочь Мерари, погубила его красотой своего лица. Она сняла свой вдовий убор, нарядилась в богатые одежды, чтобы для славы и торжества своих соплеменников-израильтян соблазнить Олоферна. Умастилась благовониями. Надела тюрбан. И красота её пленила душу Олоферна. И она отрубила ему голову его собственным мечом.
(Пауза. Из церкви Святого Ламберта начинают выходить горожане, слушавшие проповедь. Постепенно все исчезают. На сцене остаются ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ и ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН.)
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Пути Господни неисповедимы, непостижны разумению человеческому. Господь волен в своих желаниях. В стенах крепости Ветулия стояла целая армия израильтян, однако же Он решил, что ассирийцы, осадившие город, будут побеждены слабой женщиной.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Душа моя пребывает в смятении.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Отчего?
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Оттого что я не знаю, Господу ли принадлежит тот голос, который звучит в ней неумолчно, приказывая мне спасти Мюнстер. Или же это демоны гордыни и самонадеянности обуяли её, влезли мне в душу, чтобы искушать меня.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: О чем ты? Говори ясней.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Если Господь пожелал, чтобы Олоферн, военачальник царя Навуходоносора, пал от руки Юдифи, вдовы Манассии, почему бы не пожелать Ему, чтобы девица Хилле Фейкен убила епископа Вальдека, полководца папы?
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Ты, верно, сошла с ума, девица Хилле Фейкен? Неужели ты думаешь, что сумеешь живой дойти до лагеря католиков? А если и дойдешь, неужто можешь вообразить, что поднимешь меч на епископа и убьешь его? Вспомни, какая участь постигла Яна Маттиса - он ведь тоже решил, что Господь воззвал к нему, а в итоге лишился головы.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Если Ротманн говорил нам сегодня о Юдифи и Олоферне, то лишь потому, что этого хотел Господь - хотел сегодня, а не вчера и не завтра. На Яне Маттисе Господь испытывал нашу твердость. Кто посмеет отрицать, что на мне не захочет он испытать её вновь?
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Но ты ещё совсем ребенок.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Давид был годами не старше меня, когда вышел на бой с Голиафом и победил его.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Давид издали метнул камень из пращи, ты же не сможешь соблазнить епископа Вальдека, не приблизившись к нему. Ты будешь стоять перед ним нагая и безоружная, ибо нагота твоя есть орудие обольщения, но не орудие убийства.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Я задушу его.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Этими вот тонкими ручками? Этими хрупкими пальчиками?
(Начинает доноситься шум битвы - орудийная пальба, крики, лязг оружия. Католики в очередной раз пытаются взять Мюнстер приступом. В этой сумятице, в толпе бегущих людей исчезают ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ и ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН. Вдалеке, в глубине сцены возникает зарево. Медленно, как удаляющаяся гроза, стихает шум битвы. Защитники Мюнстера вновь появляются - по виду их можно судить о том, сколь ожесточенной была схватка. Входят ЯН ВАН ЛЕЙДЕН, КНИППЕРДОЛИНК, РОТМАНН и ЯН ДУЗЕНТСШУЭР.)
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Если бы вы совершили какой-нибудь грех в глазах Господа, Он предал бы вас в руки врагов и поверг бы в прах перед ними. Однако народ Мюнстера, покорный воле Господа и моей власти, ничем не оскорбил Его, и потому Он защитил нас сегодня, а враги наши навсегда покрыли себя позором и бесславием.
ЯН ДУЗЕНТСШУЭР: Ян ван Лейден, провозглашаю тебя воителем Господа.
КНИППЕРДОЛИНК (РОТМАННУ): Воители Господа - это те, кто отдал свою жизнь, обороняя Мюнстер.
РОТМАНН: Берегись, Книппердолинк, как бы за такие слова не расстаться с жизнью и тебе.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: О чем вы там шепчетесь?
РОТМАНН и КНИППЕРДОЛИНК: О том, что нет средь нас всех человека, более достойного именоваться так, как назвал тебя Ян Дузентсшуэр.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Говорить, что я достойней вас всех и заслуживаю этого звания более, чем кто-либо иной - значит сравнивать несравнимое. Ибо если здесь, в Мюнстере, я - первый после Бога, то вы все отстоите от меня на такое же расстояние, на какое я отстою от Него. И не потому, что я отдалил вас от моей власти, а потому, что Господь сделал свой выбор.
РОТМАНН и КНИППЕРДОЛИНК: Именно так, Ян ван Лейден. Господь хотел этого, Господь захочет, чтобы так было и впредь.
ЯН ДУЗЕНТСШУЭР (в сторону): Так пристало говорить тем, кто на самом деле думает иначе.
ЯН ВАН ЛЕЙДЕН: Епископ Вальдек, змей греха, вновь изрыгнул пламя и яд на наши стены. Но священны они, ибо Господь левой своей ногою оперся на них. И, правой своей ногой твердо став на наши души, Он даст нам последний толчок, который приведет нас к окончательному торжеству над злокозненным врагом. Укрепим же и закалим наши сердца, станем праведнейшими из праведных. Народ Мюнстера, народ Божий! Еще одно усилие - и мы победим.
ХОР ГОРОЖАН: Укрепим и закалим наши сердца, станем праведнейшими из праведных. Народ Мюнстера, народ Божий! Еще одно, всего одно усилие - и мы победим.
(Все уходят. Посреди сцены оказываются только ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ и ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН, которые за несколько минут до этого растворились в толпе горожан, а теперь возникли вновь. ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН держит в руках нечто напоминающее покрывало.)
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Сердце мое переполнено радостью, душа моя ликует, потому что Господь с приязнью остановил свой взор на челе Яна ван Лейдена, супруга моего. Всего одно усилие - и мы победим, сказал он, и как будто сам Господь произнес эти слова.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Пусть отдыхают воины на башнях, пусть бестревожно опустят они свои мечи и обопрутся на копья, потому что это последнее усилие совершу я. Левая нога Господа отыскала мое сердце, правая Его нога - мою душу, и вот я - уж не я, а стрела, готовая сорваться с натянутой тетивы Его лука.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: На этой войне воюют не только мужчины. Мы, женщины, тоже пойдем в битву и будем сражаться рядом с ними, как можем. Но в наше время пытаться подражать Юдифи и поднять меч против епископа - это безумие, это значит броситься навстречу верной смерти.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Я не обезглавлю Вальдека ударом меча, не заколю кинжалом, не сожгу, не удавлю петлей.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Ты говорила, что оружием тебе послужат лишь твои руки.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Как в оны дни - Юдифь, я оденусь в лучшие одежды, только не во вдовьи, но в безыскусный и оттого особенно соблазнительный наряд незамужней девицы. Надушу руки, волосы и шею, и ладони, и пальцы. Чтобы вдохнул епископ аромат искушения, когда на коленях я буду молить его даровать Мюнстеру пощаду.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Епископ Вальдек отошлет тебя прочь, если не сделает чего-нибудь похуже.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Выразительными взглядами, красноречивыми недомолвками я дам ему понять, что не в силах противиться его желаниям. Если нужно будет, поклянусь ему, что безразлична мне участь Мюнстера, что я отрекаюсь от своей веры. Что готова предаться ему безусловно и уйду в монастырь, однако дверь моей кельи, как и врата тела моего, всегда будут открыты для него.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Ну, хорошо, предположим, что ты соблазнила его и покорила его и осталась с ним наедине. Но как ты убьешь его?
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Вот этой сорочкой.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Не понимаю.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Когда он вознамерится лечь со мной, я попрошу, чтобы он в знак того, что расположен ко мне и что я ему желанна, надел эту рубашку, собственными моими руками сотканную и сшитую. А надев её, проживет епископ не более минуты. Ибо яд, которым пропитала я ткань, обнаружит свое действие, когда будет уже слишком поздно.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Яд?
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Да. Вот он. (Показывает склянку с бесцветной жидкостью.) Видишь, он так прозрачен, что можно подумать, будто это - чистая вода. Но в считанные мгновения кожа, которая соприкоснется с тканью, пропитанной им, станет черна как уголь. И погибнет епископ Вальдек, сгорит ещё прежде того, как пожрет его огнь геенны.
ГЕРТРУДА ФОН УТРЕХТ: Но мне страшно за тебя. Что будет с тобой, если тебя схватят.
ХИЛЛЕ ФЕЙКЕН: Мне суждена смерть, Гертруда, независимо от того, сумею ли я уничтожить епископа или нет. Если стража заподозрит неладное, меня убьют, не дав приблизиться к его шатру. Я умру, когда исполнится мой замысел, ибо скрыться из шатра мне не удастся. Юдифь взяла с собой служанку и в те три ночи, что пробыла она в лагере Олоферна, ходила с ней в долину Ветулийскую славить бога своего и свершать омовения в протекавшем там источнике.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11


А-П

П-Я