viega инсталляция 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Постойте! – спохватился я и, быстро вернувшись к месту происшествия, разделся и нырнул в омут, где довольно быстро отыскал рюкзак Андрея.Вскоре мы добрели до избушки. Она была очень старая. Внутри там были печь, стол, стул, а на полу толстым слоем лежало сено – оно здесь хранилось для зимней подкормки лосей. На чердак вела лестница. Там тоже лежало сено.– Чур, я на чердаке ночую! – крикнула Нина. – Здесь так уютно.– О ночлеге думать еще рано, – резонно возразил я. – Прежде всего нам надо обсохнуть и поесть. Ты, Нина, иди на ту сторону избушки и раздевайся там, а мы расположимся по эту сторону.Вскоре мы с Андреем уже лежали голышом на песке, а наша одежда была расстелена рядом. Я лежал на спине и смотрел на небо. Оно было светло-голубое, даже белесоватое, как всегда в жаркие безоблачные летние дни. Я думал о том, что это легкое, невесомое небо, как бы состоящее из ничего, всегда остается самим собой, а вот на прочной вещественной Земле все меняется.– Пока ты бегал вытаскивать мой рюкзак, Нина мне рассказала, как все произошло, – прервал мои размышления Андрей. – Мне обязательно надо выучиться плавать...Я знал, что Андрей благодарен мне, но в наше время выражать благодарность было уже не принято. Ведь если А благодарит Б за то, что тот поступил как должно, то этим самым А как бы предполагает, что Б мог поступить и иначе.Из-за избушки послышался смех Нины. Потом она закричала:– Он бежит к вам, он мой платочек утащил!– Кто бежит? – крикнул я. – Никого тут нет.– Ежик! Подошел и платочек унес! Такой хитрый.Действительно, из-за угла избушки показался еж. На его иглы был наколот платочек. Я взял этот платочек, еж сердито зафыркал.Вскоре у всех у нас одежда просохла, и мы втроем принялись за еду. Рюкзак Андрея промок, но в нем, к счастью, лежали консервы, а им ничего не сделалось. Хлеб же и дорожная посуда находились в моем рюкзаке. Лесные птицы летали и прыгали возле нас, собирая крошки, которые мы им бросали. ДЕВУШКА У ОБРЫВА Утром я проснулся поздно, очень хорошо было спать на сене. Когда я открыл глаза, то увидел, что Андрей сидит у окна за столом и что-то пишет. Он почувствовал мой взгляд и обернулся ко мне.– Ничего, что я взял из твоего рюкзака тетрадь и разнял ее на листы? – спросил он. – В моем рюкзаке была бумага, да она вся промокла.– Работай, работай, – ответил я. – Только там у меня записаны кое-какие мысли по поводу «Антологии», ты не вздумай делать поверх них свои записи.– Нет, что ты! – сказал Андрей. – Я пишу на другой стороне.Я встал и подошел к нему. Весь стол был покрыт исписанными листками [эти листы ныне хранятся в музее Светочева; на их обратной стороне действительно есть записи Матвея Ковригина].– Только цифры, формулы, знаки и значки и ни одного человеческого слова, – сказал я. – И давно ты встал?– С рассветом, – ответил Андрей. – Я спал очень крепко, но потом меня словно что-то толкнуло. Я проснулся и сел сюда.– Ты уже хорошо себя чувствуешь?– Физически – не очень. Есть еще какая-то слабость, усталость. Но голова работает хорошо. Знаешь, я, кажется, прихожу к важному решению.– Ты уже много раз приходил к разным важным решениям, а потом оказывалось, что это – ошибки.– Нет, теперь – нет. Кажется, на этот раз я поймал черта за хвост. Совсем неожиданный вывод. Я даже сам не понимаю, как я мог до этого додуматься.– По-моему, тебе надо как следует выспаться, отлежаться. А потом, на свежую голову, ты опять можешь заняться этим делом, – осторожно посоветовал я.– Ты, кажется, думаешь, что я свихнулся? – засмеялся Андрей. – Если я и свихнулся, то со знаком плюс. Ты знаешь, если взять сто электронных машин и перед заданием расшатать их схемы, то девяносто девять машин впадут в технический идиотизм, а сотая может впасть в состояние гениальности и дать какое-то парадоксальное, но верное решение...– Не буду спорить с тобой, – мягко ответил я. – А Нина все еще спит?– Нет. Она на озере. Вот она стоит.Я выглянул из окна. Нина стояла на невысоком песчаном обрыве и смотрела куда-то через озеро, вдаль. Ветер чуть шевелил ее платье. Солнце освещало ее сбоку, и она была очень хорошо видна.– Девушка у обрыва, – сказал вдруг Андрей. – Как в одном стихотворении.– Что за стихотворение? – поинтересовался я.– Просто там девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Перед ней озеро, кувшинки в воде; за ней – лес и утреннее солнце. А она стоит и смотрит вдаль. И кто-то смотрит на нее и думает: «Вот девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Теперь я ее буду помнить всегда. Она уйдет в лес, а мне все будет казаться, что она стоит у обрыва. И когда я состарюсь, я приду к этому берегу и увижу: девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль...»– Не понимаю, чего хорошего нашел ты в этом стихотворении? Не люблю этих сантиментов... В Двадцатом веке и то лучше писали.Андрей что-то пробормотал в ответ и уткнулся в свои записи, а я пошел на озеро. У самого берега росли в воде водяные лилии и купавы. Я прошел по шатким деревянным мосткам к открытой воде и долго умывался. Затем я пошел к Нине. Она все еще стояла на невысоком песчаном обрыве и бесцельно смотрела куда-то через озеро.– Нина, ты хорошо спала? – спросил я.– Очень хорошо. Вначале мне мешали летучие мыши. Они все влетали в окошечко и вылетали. Но они совсем бесшумные. Сейчас они там спят вниз головой – такие забавные. А ведь когда-то Люди боялись их.– Нина, а ты не забыла об «Антологии»? – напомнил я. – Нам надо возвращаться в город.– Нет, я останусь здесь на четыре дня, – спокойно ответила она. – Андрею нужно четыре дня покоя. Я буду готовить ему еду.– Ну, не так уж он слаб, чтобы ему нужно было готовить еду, – возразил я. – Больной Человек не встанет с рассветом и не сядет за стол, чтобы выводить какие-то бесконечные формулы. Если Человек болен, он лежит и не рыпается.– Что-что? – переспросила Нина. – Лежит и что?..– Не рыпается, – повторил я. – Это такое идиоматическое выражение Двадцатого века.– Но я все-таки останусь, – сказала Нина.– Что ж, поступай так, как считаешь нужным, – ответил я. – Как-никак, мы живем в Двадцать Втором веке и знаем, что разубеждать решившегося – недостойное дело. Если зрячий идет к пропасти – останавливающий его подобен слепцу.– Ах, не читай мне школьных прописей, – досадливо ответила Нина. – И к пропасти я пока что не иду. – Она спрыгнула с невысокого обрыва на береговой песок и, сбросив туфли, вошла в воду и стала рвать кувшинки.– На тебе! – крикнула она, бросая мне цветок. – И не делай строгого лица.Я вернулся в избушку. Андрей все корпел над своими формулами.– Вот смотри, – сказал он, когда я подошел к нему. – Вот она.Он показал мне одну из страниц, всю исписанную и исчирканную. Внизу, обведенная жирной чертой, видна была какая-то формула, очень длинная.– Ну и что? – спросил я.– Я нашел то, что искал. Теперь надо только проверять, проверять и проверять себя.– Ладно, проверяй себя, а мне нужно возвращаться в город. Нина останется тут.– Нина приносит мне счастье, – задумчиво сказал Андрей. – Никогда я не верил в такие вещи, но она приносит мне счастье.
Вскоре я отправился в город. Дойдя пешком до границы заповедника, я вызвал легколет и вскоре был в Ленинграде. САПИЕНС СКАЗАЛ «ДА» Вернувшись в Ленинград, я так погрузился в работу над «Антологией Забытых Поэтов XX века», что на время позабыл все и вся. Правда, мне не хватало Нины – ее помощь была бы весьма ощутимой, но тем не менее работа моя двигалась. Целые дни я проводил в трудах и лишь изредка покидал свой рабочий стол, чтобы подышать свежим воздухом.Однажды я поехал на Острова. Я шел по аллее и вышел на площадку, где стоят памятники Победителям рака Иванову и Смиту, Экипажу «Марс-1» и Антону Степанову – одному из крупнейших Поэтов XXI века. Здесь же возвышается памятник Нилсу Индестрому, автору Закона Недоступности. Вы все знаете этот памятник: на черном цоколе стоит гигант из черного металла; простертая его рука как бы застыла в повелительном жесте, пригвождающем все земное к Земле, вернее – к Солнечной Системе. В те годы на цоколе памятника виднелась бронзовая доска со словами Индестрома: «Путь к Дальним Мирам закрыт навсегда. Тело слабее крыльев». Под этими словами была начертана формула Недоступности – итог жизни Нилса Индестрома. Формулу эту мы все знали со школьной скамьи. Она доказывала, что, если даже человек создаст энергию, достаточную для проникновения за пределы Солнечной Системы, ему никогда не создать такого материала, который не деформировался бы во время полета. Мне никогда не нравился этот памятник. Мне вообще казалось странным, что люди поставили его Ученому, который доказал нечто отрицательное.Я присел на скамью и поделился своими мыслями с Человеком, сидящим рядом. Судя по значку на отвороте куртки, это был Студент технического направления. Он не согласился со мной и сказал, что своим отрицательным законом Ниле Индестром спас много жизней. Далее он добавил, что памятник этот должен стоять вечно, если даже Закон Недоступности будет опровергнут.– Закон потому и закон, что он неопровержим, – возразил я.– Сейчас он неопровержим, но под него уже подкапываются, – сказал Студент. – Вся специальная техническая пресса пестрит статьями о том, что мы накануне технической революции. Человечеству нужен единый сверхпрочный универсальный материал. Человечеству тесна его металло-каменно-деревянно – пластмассово-керамическая рубашка. Она трещит по швам.– Не знаю, меня эта рубашка вполне удовлетворяет, – возразил я. – Да и где в наш век найдется такой Человек, который сможет создать материал, о котором вы говорите?– В этой области работает много ученых, – ответил Студент. – В частности – Андрей Светочев и его группа. Правда, они идут очень трудным путем, но Светочев утверждает...– Разве у него есть какие-нибудь реальные достижения? – перебил я своего собеседника.– В обычном понимании – нет. Но если...– Если бы да кабы, да во рту росли грибы, – ответил я старинной пословицей, после чего мой собеседник замолчал, ибо ему, как в старину говорилось, крыть было нечем.Я ведь тогда еще не знал, что формула Светочева в скором времени обратится в техническую реальность.
На следующий день, когда я работал над своей «Антологией», ко мне явилась Нина. Я сразу же заметил, что у нее какой-то праздничный вид и что она очень похорошела за эти дни.– Тебе пошел на пользу воздух заповедника, – сказал я, и она почему-то смутилась.– Я пробыла там вместо четырех дней целую декаду, потому что Андрей был так занят... – каким-то извиняющимся тоном произнесла она. – Я готовила ему еду. Если его не накормить, он сам не догадается поесть. Но он очень продвинулся в своей работе. Он проверил свою формулу, и она...– А еды вам хватило? – спросил я. – Ведь в заповедник нельзя вызывать транспорт.– Я два раза ходила к Смотрителю. Это такой славный Человек. А его жена вернулась из Австралии, и...– Нина, меня интересует не Австралия, а «Антология», – мягко сказал я. – И хоть твоя помощь сводится только к чисто технической работе, но все же твое участие весьма желательно. Но договаривай об Андрее. Итак, он проверил свою формулу, и она, как и все у него, оказалась ошибочной? Ведь так?– Пока что ничего не известно. Он сдал материалы в Академию, а там их отдали на проверку САПИЕНСу [САПИЕНС (Специализированный Агрегат, Проверяющий Исследователю Его Научные Сведения) – старинный агрегат XXI века]. Но расчеты, представленные Андреем, настолько сложны и парадоксальны, что САПИЕНС бьется над ними уже сутки и не может ни опровергнуть их, ни подтвердить их правильность. А ведь обычно САПИЕНС уже через несколько минут решает, прав или не прав Исследователь.– Я хоть не электронный САПИЕНС, а простой гомо сапиенс, но и я могу предвидеть результат, – пошутил я. – Опять будет неудача.Нина промолчала, сделав вид, что погружена в чтение материала для «Антологии».– Мне не очень нравится твой подбор авторов, – сказала вдруг она. – Ты обедняешь Двадцатый век. Он был сложнее, чем ты думаешь. Так мне кажется.– Меня удивляет твое замечание! – сказал я. – Не забудь, что «Антологию» составляю я, а ты только моя Техническая Помощница.Этот выпад Нины против моей работы так расстроил меня, что в тот вечер я долго не мог уснуть. Уснул я только в два часа ночи, а в три часа был разбужен мыслесигналом Андрея.– Что случилось? – спросил я. – Нужна помощь? Сейчас выхожу.– Помощи не нужно, – гласила мыслеграмма Андрея. – Поздравь меня. Три минуты тому назад САПИЕНС подтвердил правильность моей формулы.– Поздравляю, рад за тебя, – ответил я. – Все?– Все. Мыслепередача окончена.Я был очень рад, что Андрею наконец-то повезло. Правда, меня несколько удивило, что он не сообщил мне это известие каким-либо другим способом. Ведь в наше время к мыслеграмме прибегали только в случае крайней необходимости. Только много позднее я понял, какие огромные перемены в наш мир внесло открытие Андрея.
На следующее утро, когда я работал над своей «Антологией», ко мне опять пришла Нина. Прямо с порога она мне сообщила новости:– Ты не представляешь, что у Андрея в Академии творится! Туда спешно прилетел Глава Всемирной Академии Наук, прибыла целая делегация от Института Космонавтики! Андрею и андреевцам выделяют специальный институт, лаборатории, им дают право набирать любое количество помощников. Андрей...– Ты уже успела побывать у него? – спросил я.– Да, – ответила она. – А что?– Так, ничего. Я спросил просто так.– Можно подумать, что ты не рад успеху своего друга! – сказала Нина.– Я очень рад его успеху, – ответил я. – Но меня несколько беспокоит эта обстановка сенсации, которая создается вокруг Андрея. Можно подумать, что мы вернулись в Двадцатый век.– В нашем веке тоже возможны великие открытия, – возразила Нина.Я не стал с ней спорить, зная, что это бесполезно. Вместо этого я напомнил ей, что начинаются каникулы, и предложил отправиться вместе на Гавайские острова.– Нет, это лето я хочу провести в Ленинграде, – ответила Нина.– Что ж, вольному воля, спасенному рай, – отпарировал я старинной поговоркой. – Сейчас я пойду в Бюро Отпускных Маршрутов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18


А-П

П-Я