https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dushevye-systemy/Hansgrohe/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Роберт Фрэнклин Лесли
Медведи и Я



Кирилл Аристов
«Медведи и Я»: Гидрометеоиздат; Ленинград; 1988
Аннотация

История о том, как в лесах Канадского Севера человек вырастил трех осиротевших медвежат.
Автор, Роберт Франклин Лесли, — прекрасный натуралист, великолепно знает природу и животный мир Канады. Написана книга увлекательно, с любовью и добрым юмором. Лесли наполовину индеец, и его отношение с природой носит отпечаток давнего и полного единения с природой, так присущего когда-то обитателям Североамериканского континента.

Медведи и Я
(Роберт Фрэнклин Лесли)

Моей жене, Ли Роша Лесли



Robert Franklin Leslie
The Bears and I
Ballantine Books, New York, 1974

Как я породнился с медведями

На глобусе пятьдесят пятая параллель опоясывает Британскую Колумбию точно посередине. Эта воображаемая линия пересекает озеро Бабин, которое протянулось извилистой синей лентой шириной в пять миль и длиной в двести километров. Все триста миль береговой линии, опоясывающей глубокую впадину, в которой покоится озеро, представляют собой крутые откосы, осененные зеленью хвойных лесов, которые далеко простираются вокруг, перетекая через окрестные холмы и затопляя величественные уступы горного массива Бабин. Эти горы с их плоскими или округлыми вершинами кажутся менее внушительными, потому что очертания их скрадываются густыми лесами, в которых произрастают могучие ели, пихты, хемлоки.
Там, где ответвляется южный рукав озера, протянувшийся с востока на запад, озеро Бабин разливается на сотню километров, растекаясь по множеству каньонов среди высокогорных вересковых пустошей. Другой рукав, устремленный на север, словно длинный указательный перст, тянется еще на пятьдесят пять километров. Ярко контрастируя с суровым, а порою просто угрюмым лесным ландшафтом, светлая, сверкающая даже в пасмурные дни песчаная полоса отделяет зелень лесов от озерной синевы. Сверху озеро Бабин похоже на широкую реку, которая спокойно течет по извилистому руслу.
Севернее фактории Топли-Лендинг у моего друга Ред-Ферна, индейца из племени бобров, был хороший и удобный бревенчатый дом, туда можно было добраться на каноэ за полтора дня, если встречные ветры давали себе небольшую передышку. Дом этот возвышался, словно орлиное гнездо, на южном берегу речки Наггет-Крик, которая с запада впадает в озеро Бабин. Долгими предзакатными часами я лежал в гамаке, подвешенном на террасе перед входной дверью, и наблюдал, как лоси и медведи переплывают озеро. Летом Ред-Ферна не было, он нанимался валить лес для лесопильного завода в Пенделтон-Бее и уступал мне на это время свой дом за четвертую часть того золота, что мне удастся намыть в Наггет-Крике. Таким образом я хотел раздобыть денег, чтобы «застолбить» место для учебы в колледже. Поэтому мы и называли наш договор «сделкой о долевом участии».
Летом индейцы племен талтан, бабин, секани и каска на законных правах разрабатывали свои участки в северной части озера, и их долбленые пироги, лодки типа «Гудзонов залив» и каноэ «Питерборо» часто бороздили водную гладь между их летними стоянками и факторией, где они взвешивали свои скудные крупицы золота и получали в обмен «пойло» (черный ром), дрожжи, продовольствие, инструмент, джинсы и другие необходимые им вещи, которые в лесу не добудешь. В зимние месяцы молодые индейцы в основном занимались трапперством или валили лес для лесопромышленной компании поблизости от фактории. Старики шили из крашеных лосевых шкур мокасины или делали лучшие в мире снегоступы из сыромятной кожи на березовых рамах, наподобие медвежьей ступни. Летом они служили разменной монетой при торговле с Компанией Гудзонова Залива в Форт-Принс-Джордже.
Как-то под вечер в конце июня я ловил на спиннинг рыбу, пристроившись на выступе скалы в устье речки Наггет-Крик. Воздух звенел от щебета поздних перелетных птиц. Мимо протарахтела моторка, в которой громко переговаривались два белых охотника, они возвращались из «боскуэй», как индейцы называют дикий лес. Ветерок трепал шерсть на огромной мохнатой глыбе, возвышавшейся посередине лодки как безмолвное доказательство успешной охоты на медведя. Все время, ловил ли я рыбу, промывал песок или просто бродил по окрестностям, я ощущал где-то поблизости присутствие черных медведей и медведей гризли, вапити, других оленей и лосей. В то лето уже по крайней мере дважды индеец-проводник с озера Барнс привозил охотников, желавших добыть медвежью шкуру, и любителей рыбалки.
Едва моторка обогнула маленький мыс, выдававшийся в озеро, как из леса севернее устья Наггет-Крика выбежали три медвежонка-барибала, каждый не больше плюшевого медведя, и старая костлявая медведица. Эта четверка пробежала по берегу, с плеском прошлепала по мелководью к скале, с которой я ловил рыбу, и стала клянчить у меня улов. Моторка с охотниками еще была видна.
— Убирайтесь в лес, дурачье! — закричал я. — Неужели вы не чуете, что у них в лодке?
Я так махал руками и кричал, что медведи испугались и спрятались в ивняке, который рос чуть выше по течению. По звонким шлепкам и визгу, доносящимся из кустов, я понял, что старая медведица пытается навести порядок. Мне было ясно, что охотники могут увидеть медведей, а те их не почуют, потому что ветер дул в сторону моторки.
Мокрые и усталые, медвежата наконец нашли безопасное пристанище на высоте тридцати метров от земли на гигантской, поросшей лишайником пихте, которая не одно столетие простояла на скале на моем берегу Наггет-Крика. Из своего убежища на ветке, нависающей над рекой, они следили за медведицей, которая пряталась в зарослях ивняка и ольхи. Всякий раз, когда я кидал ей рыбу, медвежата издавали хриплое, гортанное «Мо! Мо!», обозначающее голод. Медведица не разрешала им спуститься.
Клев был хороший, и я оставался на реке до заката, стараясь наловить побольше радужной форели, которую я собирался закоптить в дыму от осиновых листьев на кленовых углях в коптильне Ред-Ферна, за нашим домом. Иногда я поглядывал на старую пихту на обрыве, но почти не обращал внимания на три пушистых черных клубочка, скуливших на ветке.
В тот вечер, отдыхая в сумерках на верхней ступеньке крыльца и наслаждаясь трубкой, я подивился тому, что медвежата не спустились с дерева и не убежали по своим медвежьим делам. Но все это, конечно, не мое дело и вмешиваться я не собирался.
А старую смирную медведицу я знал давно. Последние два лета я подкидывал ей объедки. Я знал, что по возрасту она не может быть матерью этих малышей. Значит, их мать застрелили. Старая медведица усыновила сирот, как это всегда бывает здесь, на севере, когда детеныши остаются без родителей. Но медведица была стара, медлительна, страдала ревматизмом, да и по возрасту уже ей не достало бы терпения и выдержки, чтобы два года опекать троих малышей. Медвежата-тройняшки мельче двойняшек и нуждаются в материнской заботе еще один год после своей первой зимовки.
Сколько раз за прошедшие тридцать с лишком лет вспоминал я то, что выкинула эта почтенная медведица потом!
Покрытая шрамами старая медведица робко и медленно, чуть ли не на брюхе, поползла к моему крыльцу. В шести футах от меня она остановилась и села на траву, устремив на меня такой отчаянный взгляд, какого я никогда не видел раньше у диких животных. Мотая головой и явно что-то пытаясь мне сказать, она издавала мягкие гортанные звуки, которые, казалось, рождаются у нее глубоко в горле. Нельзя было не понять, что она пытается передать мне через непреодолимый барьер, разделяющий человека и зверя, какое-то важное сообщение. Совершенно ясно просьба была важная, не имеющая ничего общего с обычным выпрашиванием объедков; однако поначалу мне было трудно отрешиться от своей нелюбви к медведям-попрошайкам. Я ни на секунду не спускал с нее глаз, но не потому, что опасался подвоха, просто она возбуждала во мне какое-то безотчетное любопытство. Во время этой необыкновенной сцены медведица то и дело переводила взгляд с меня на укрывшихся на дереве медвежат, так что вскоре я уже не сомневался, что просьба ее касается малышей. Наконец, послав мне долгий испытующий взгляд, она опустила нижнюю губу, обнажив десны, издала несколько жалобных стонов, поднялась и неуклюже зашагала к старой звериной тропе, которая вела в лес позади дома. Судя по всему ее поведению, она покидала медвежат-сирот.
На востоке, над хребтом Оминека взошла луна и простерла свой длинный сияющий золотисто-желтый луч над озером. Вдали взвыл волк, и другой ему ответил. Призывно затрубил лось. Было около половины одиннадцатого, солнце ненадолго спряталось за горы Бабин, там оно сделает невидимый мне круг и снова взойдет над Оминекой в два тридцать. При нормальных атмосферных условиях летний закат здесь делится на два периода — янтарный час и алый час. В июне ночь длится не больше четырех часов. В тот вечер я лег спать, не дождавшись алого часа, но никак не мог выбросить из головы медвежат. А вдруг малыши голодны? Я успокоился на том, что все как-нибудь обойдется и утром я увижу, что медведица ушла и увела их с собой.
Солнце еще не вышло из-за зубчатых вершин Оминеки на востоке озерного края, когда я с виноватой поспешностью выскочил из дома и направился прямиком к большой пихте на обрыве у Наггет-Крика. Три пары блестящих глаз-бусинок выглянули из трех пушистых клубков на нижней ветке. Ночью медвежата спустились на огромную широкую ветвь в тридцати футах от земли, чтобы провести ночь более комфортабельно.
Вернувшись на кухню, я сварил большой котел кукурузной каши, сдобрил ее пинтой меда и банкой сгущенного молока — теми драгоценными продуктами, которые я доставил на каноэ, три дня выгребая против ветра от Топли-Лендинга до дома у Наггет-Крика. Разлив кашу в три тяжелые миски, рассчитанные на здоровые, хотя и не изощренные аппетиты северян, я поставил лакомство у ствола пихты и, отступив к крыльцу, стал поджидать неизбежное.
Аромат теплой каши, меда и молока сразу долетел до чувствительных черных носов медвежат. Они затеяли долгий спор с визгом, шлепками, шипеньем, рычаньем и укусами. Никто из троих не хотел первым нарушить приказ медведицы оставаться на дереве, никто не решался соскользнуть вниз по стволу и начать есть, когда рядом стоит бородатый незнакомец, так что к тому времени, когда эта шумная троица наконец поддалась естественной потребности поесть, каша остыла.
Ни на секунду не отрывая от меня глаз, подкидыши проглотили свой завтрак, досуха вылизали миски и вновь вернулись на ветку, в свое спасительное убежище.
Наполнив миски вновь, на этот раз сушеными сливами, — безумное расточительство, — я принялся за свое старательское дело. Швыряя лопатой ил с песком в длинный промывочный канал, затем открывая створки, чтобы направить воду через лоток, я выбирал самые крупные камешки руками. Когда весь ил был смыт, я просеивал оставшийся песок сквозь решетку, чтобы проверить, осели ли в желобках после этой монотонной, трудоемкой операции хоть какие-нибудь крупицы золота. Помимо того, что старатель проводит долгие, томительные часы в одиночестве, тяжелом физическом труде и разочарованиях, он все время мокр до нитки и открыт всем ветрам, дождю и солнцу и яростно жрущим его насекомым. Порой неделями в награду за изнурительный труд не находишь в лотке или канале ни золотинки.
В тот день к семи вечера я не заработал и доллара. Я думал о том, как беден участок Ред-Ферна, и с легкой тоской вспоминал родительский дом в Южной Калифорнии, совсем забыв о медвежатах. Подымаясь по тропе от реки к дому, я вдруг почувствовал, что за мной кто-то идет. Резко обернувшись — а это не очень разумно в северных лесах, где резкие движения, превратно понятые, могут спровоцировать вапити или медведя-гризли на нападение, — я обнаружил, что трое медвежат, выстроившись гуськом, осторожно ступают по моему следу и ушки у них прижаты, как у щенков колли. Проходя мимо пихты, я поднял пустые миски и пошел дальше к дому. Медведи шли следом на почтительном расстоянии и все время тихонько бормотали, продолжая спор, и похоже это было не то на писк, не то на фырканье. Я так и вижу, как они ровненьким рядком садятся у самого крыльца, опустив головы и глядя на меня исподлобья с той трогательной мольбой о помощи, по которой безошибочно узнаешь сироту, сознающего свою тяжелую долю.
Для начала я прошел в коптильню и взял три больших форели. Положив в каждую миску по рыбине, я поставил их у ступенек, поодаль друг от друга, чтобы между этими плюшевыми медведями не возникали споры о том, чья это миска. С ужимками настоящих гурманов малыши подошли каждый к своей миске, присели на корточки, обхватили большую рыбину и аккуратно съели сочное блюдо «а ла бабинез».
Хотя они не выглядели такими испуганными, как накануне, они следили за каждым моим движением все так же подозрительно и подскакивали, мгновенно реагируя на любую перемену в моем поведении; и все же они не выказывали никакого желания уйти.
Я не стал ни приглашать медведей в дом, ни подманивать, я просто оставил дверь открытой, пока жарил себе лепешку и окуня. Тихое бормотанье, то и дело прерываемое резким долгим визгом, означало, что на крыльце идет оживленная дискуссия. Когда эти гортанные звуки вдруг умолкли, я вышел из кухни посмотреть, что происходит. Медвежата сидели, обнимая друг друга передними лапами, на потрепанном ковре посредине комнаты и смотрели прямо на меня.
В домике Ред-Ферна, сложенном из тяжелых тесаных еловых бревен, было два помещения — кухня и комната. В одном конце просторной «гостиной», рядом с очагом из грубого камня почти во всю ширину комнаты, он соорудил лежанки. Много позже к ее южной стене была пристроена кухня с погребом под нею. Ред-Ферн сделал это, когда женился на овдовевшей индианке из племени секани, которая не хотела жить в доме без кухни, непромерзающего погреба и железной плиты. В доме Ред-Ферна передняя стена была почти сплошь застеклена, что индейцы племени надене обычно не делают.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28


А-П

П-Я