https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/finlyandiya/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Сегодня — это следствие того, что было вчера, и причина того, что будет завтра; это единое движение, непрерывный поток. Нет никакого разделения, нет разграничительной линии между причиной и следствием; но мы разделяем их внутри себя, имея в виду то или иное становление, достижение. Я есть это , а я сделаюсь тем . Для того чтобы стать тем , мне необходимо время, хронологическое время, которое используется для психологических целей. Я пребываю в неведении, но я сделаюсь мудрым. Неведение, которое стремится стать мудрым, есть лишь прогрессирующее неведение, так как неведение никогда не может стать мудрым; совершенно так же как зависть никогда не может превратиться в свою противоположность. Неведение — это подлинный процесс становления.
Не является ли мысль продуктом времени? Знание — это продление времени. Время — это продление. Опыт есть знание, а время — это продление опыта в виде памяти. Время, рассматриваемо как продление, есть абстракция; абстрактные же построения ума — это неведение. Опыт есть память, ум. Ум — машина времени. Ум — это прошлое. Мысль — всегда от прошлого; прошлое есть продление знания. Знание — это всегда знание прошлого; знание никогда не выходит за пределы времени, оно всегда во времени и от времени. Продление памяти, знание — это сознание. Опыт — всегда в прошлом, он есть прошлое. Прошлое в соединении настоящим движется к будущему; будущее есть прошлое, быть может, видоизмененное, но, тем не менее, прошлое. Весь это процесс в своей совокупности есть мысль, ум. Мысль может функционировать только в поле времени. Мысль может размышлять о вневременном, но это — ее собственная проекция. Любые aбcтрактные построения ума — область неведения.
«Но для чего тогда упоминать о вневременном? Можно ли когда-нибудь познать вневременное? Возможно ли познать его как вневременное?»
— Познание чего-либо предполагает существование того, кто это производит; переживающий же всегда от времени. Для того чтобы распознать что-либо, мысль должна пережить это; если она это переживала, это стало познанным. Но, конечно, то, что стало познанным, — это не вневременное. Познанное всегда пребывает в сети времени. Мысль не может познать вневременное; вневременное — это не новое приобретение, новое достижение; к нему не существует путей. Оно есть состояние бытия, в котором отсутствует мысль, время.
«Какую оно имеет ценность?»
— Никакой. Оно не объект рыночной торговли. Его нельзя взвесить с какой-либо целью. Ценность его непознаваема.
«Какую же роль оно играет в жизни?»
— Если рассматривать жизнь как мысль, то никакой. Мы стремимся обрести вневременное как источник мира и счастья, как щит, предохраняющий от всех тревог, как средство для объединения людей. Но вневременное нельзя использовать ни для какой цели. Цель предполагает средства для ее достижения, и тогда мы снова возвращаемся к процессу мысли. Ум не может сформулировать вневременное, придать ему форму в соответствии со своими собственными целями. Вневременное не может стать предметом использования. Жизнь имеет значение лишь постольку, поскольку существует вневременное; в противном случае она превращается в скорбь, конфликт и страдание. Мысль не в состоянии разрешить ни одной проблемы человека, так как сама мысль есть проблема. Когда знание приходит к концу, начинается мудрость. Мудрость — не от времени; она не является продлением опыта, знания. Жизнь во времени — смятение и страдания. Но когда то, что есть , становится вневременным, тогда приходит блаженство.
СТРАДАНИЕ
Вниз по реке плыл труп какого-то животного. Несколько грифов сидели на нем, вырывали куски из туши и отгоняли других стервятников. Наполнив желудки, они улетели, предоставив место другим грифам, которые выжидали на деревьях или высматривали добычу с берегов или сверху. Солнце только что взошло; на траве висели тяжелые капли росы. Зеленые поля на том берегу реки были еще в тумане, а по поверхности воды отчетливо доносились голоса крестьян. Было прекрасное утро, полное свежести и новизны. Недалеко от своей матери, среди ветвей дерева, играла маленькая обезьянка. Она пробегала вдоль ветки, взбиралась на соседнюю и бежала обратно или прыгала вверх и вниз. Когда мамаше надоедали эти шалости, она сходила с дерева и взбиралась на другое. Как только она начинала спускаться, малыш подбегал и вцеплялся в нее, ухватившись за спину или повиснув снизу. У него была крохотная мордочка, а глаза полны шалости и пугливого недоверия, а как мы боимся нового, неизвестного! Мы предпочитаем оставаться в замкнутом круге повседневных привычек, обычных дел, ссор и забот. Нас вполне устраивает думать в проторенной колее, ходить по одной и той же дороге, встречать те же самые лица и не выходить за пределы обычных мелочей жизни. Мы не любим, встречаться с незнакомыми людьми, а когда приходится с ними столкнуться, мы настораживаемся и стараемся держаться подальше. А как мы бываем напуганы, если неожиданно встретим неведомого для нас зверя! Мы совершаем движения в границах стен, возведенных нашей собственной мыслью, но стоит нам отважиться выйти за их пределы, как оказывается, что снова находимся внутри таких же стен. Изо дня в день мы тащим ношу вчерашнего дня; наша жизнь — это долгое непрекращающееся движение, а наши умы — неповоротливы и нечувствительны.
Он едва мог удерживаться от слез. Это не был контролируемый или сдерживаемый плач, но рыдания, которые сотрясали все его тело. Он был моложав, полон тревоги, с глазами, устремленными к видениям былого. В течение некоторого времени он не мог вымолвить ни слова, а когда, наконец, начал говорить, голос его неожиданно оборвался, и он снова разразился глубокими рыданиями, свободными, ничем не сдерживаемыми. Наконец он сказал:
«Я ни разу не плакал со дня смерти моей жены. Не знаю, что именно заставило меня рыдать так, как сейчас, но после этого мне как-то стало легче. Раньше, когда она была жива, я плакал вместе с ней, и тогда слезы были такими же очищающими, как и смех но после ее смерти все изменилось. Раньше я рисовал; теперь же не в состоянии дотронуться до кистей или посмотреть на то, что когда-то сделал. В течение последних шести месяцев мне казалось, что я словно мертвый. У нас не было детей, но она ожидала ребенка, и вот она ушла. Даже теперь я едва ли могу себе это представить, потому что мы все делали вместе. Она была так красива и так добра, — что же мне теперь делать? Простите, что я так разрыдался, один Бог знает, что во мне происходит; но я знаю, что выплакаться — хорошо. Но ведь никогда больше не будет так, как было; что-то ушло из моей жизни. На днях я взял кисти, но они показались мне чужими. До этого я даже не coзнавал, что держу кисть в руке; а теперь почувствовал, какая она тяжелая и громоздкая. Несколько раз я уходил к реке с желанием никогда больше не возвратиться; но приходил обратно домой. Я ни с кем не мог встречаться, так как в них всегда видел ее лицо. Я сплю, мечтаю, принимаю пищу вместе с ней, но знаю, что никогда не будет так, как было. Думая обо всем этом, я старался объяснить то, что произошло, понять это; но ведь ее здесь нет. Ночью мои мысли только о ней; несмотря на все страдания, мне трудно спокойно уснуть. Я не могу прикоснуться к ее вещам, их запах сводит меня с ума. Я старался забыться, но что бы я ни делал, ведь никогда не будет больше так, как было. Я привык слушать птиц; теперь мне ничего не надо. Продолжать так дальше я не могу. С тех пор я не видел никого из наших друзей, без нее они для меня ничто. Что мне делать?»
Долгое время мы пребывали в молчании.
— Любовь, которая превращается в скорбь или ненависть, — не любовь. Знаем ли мы, что такое любовь? Любовь ли это, если, встретив сопротивление, она превращается в ярость? Существует ли любовь там, где имеется приобретение или потеря?
«В моей любви к ней ничего этого нет. Я совершенно забывал обо всем, даже о самом себе. Вот такую любовь я знал, и такая любовь к ней у меня сейчас. Но теперь я сознаю и другое, сознаю себя, свою скорбь и дни моих страданий».
— Как быстро любовь превращается в ненависть, в ревность, в скорбь! Как глубоко мы теряем себя, находясь среди дыма, и насколько далеким оказывается то, что было таким близким! Теперь мы осознаем нечто совсем иное — то, что неожиданно стало гораздо более важным. Теперь мы видим, что мы одиноки, что у нас нет спутника, нет привычных улыбок и обращений; теперь мы осознаем самого себя, а не только другого. Раньше другой был всем, мы же — ничто; сейчас другого нет, а мы стали тем, что мы есть , теперь другой есть мечта, а реальность — это то, что мы есть. Был ли другой реальностью или это была мечта, созданная нами, облеченная красотой нашей собственной радости, которая так быстро завяла? Увядание есть смерть, а жизнь — это то, что мы есть.
Смерть не может всегда брать верх над жизнью, хотя бы мы и желали этого; жизнь сильнее смерти. То, что есть , сильнее того, чего нет. Как мы любим смерть, а не жизнь! Отрицание жизни доставляет нам радость, дает забвение. Когда существует другой, когда нас нет, тогда мы чувствуем себя свободными, неподавленными. Другой — это цветок, сосед, аромат, воспоминание. Все мы жаждем иметь другого, готовы отождествить себя с ним; для нас важен другой, а не мы. Другой — это мечта, созданная нами. Но, пробудившись, мы вновь оказываемся тем, что мы есть . То, что есть , бессмертно; но мы хотим покончить с тем, что есть . Желание покончить с ним дает начало непрерывности, а то, что обладает непрерывностью, никогда не может познать бессмертие.
«Я знаю, что не могу продолжать жить так, как сейчас, полумертвым. Я не совсем уверен, что понимаю то, о чем вы говорите, Я слишком глубоко потрясен, чтобы до меня доходило что-либо».
— Не бывало ли у вас иногда так: хотя вы и не напрягаете внимание, слушая или читая, но процесс восприятия идет, быть может, бессознательно, и что-то проникает внутрь, совершенно независимо от вас самих? Иногда происходит так, что нам не удается тщательно рассмотреть какие-либо предметы, например, эти деревья, однако образ их внезапно возникает во всех деталях. У вас никогда так не было? Вы, конечно, недавно пережили потрясение, шок, но несмотря на это, когда вы выйдете из него, вы запомните все, что сейчас было сказано, и тогда это сможет оказать вам некоторую помощь. Но вот что вам важно осознать сейчас: когда вы выйдете из состояния шока, ваши страдания станут еще более острыми, а ваше желание будет направлено на то, чтобы избавиться от них, уйти от своей скорби. Найдутся многие, которые готовы будут помочь вам уйти от страданий; они постараются предложить весьма благовидные толкования или выводы, к которым пришли они сами или кто-либо другой; они дадут те или иные объяснения. Возможно, что вы сами найдете какую-либо форму бегства, приятную или неприятную, с целью заглушить свое горе. До сих пор вы находились слишком близко к совершившемуся событию, но в дальнейшем вы будете стремиться к какой-либо форме утешения; это может быть религия, цинизм, общественная деятельность или какая-либо идеология. Но любое бегство, будет ли это Бог или алкоголь, лишь уводит от понимания скорби.
Скорбь необходимо понять, а не игнорировать. Игнорировать — значит давать страданию длительность; игнорировать — значит убегать от страдания. Чтобы понять страдание, нужен действенный, основанный не на опыте, подход. Получать опыт, экспериментировать — искать определенный результат. Если вы ищите определенный результат, — эксперимент невозможен. Если вы заранее знаете, к чему вы хотите прийти, то шаги в этом направлении — это совсем не эксперимент. Если вы страшитесь преодолеть страдание, а это означает, что вы его осуждаете, то вы не понимаете всего его процесса. Если вы стараетесь победить страдание, вы будете заняты одним — как бы избежать его. Для того чтобы понять страдание, ум не должен активно вмешиваться, чтобы его оправдать или преодолеть: ум должен быть совершенно пассивным, молчаливо бдительным, чтобы без колебания он мог вникнуть в суть страдания. Ум не может проследить за историей скорби, если он привязан к какой-либо надежде, выводу или воспоминанию. Для того чтобы следовать за быстрым движением того, что есть , ум должен быть свободен. Свобода — не то, что приходит при завершении; она должна присутствовать с самого начала.
«Какой смысл всей этой скорби?»
— Не указывает ли скорбь на конфликт, конфликт между страданием и радостью? Не является ли скорбь показателем неведения? Неведение не состоит в том, что отсутствует осведомленность о фактах; неведение бывает тогда, когда нет осознания целостного процесса самого человека. Пока нет понимания путей «я», страдания неизбежны; пути «я» должны быть раскрыты только в процессе отношений.
«Но мои отношения пришли к концу».
— Не существует конца отношениям. Может прийти конец какому-то определенному отношению, но отношения никогда не могут кончиться. Быть — значит быть в отношении, и ничто не может жить в изоляции. Хотя мы стараемся изолировать себя путем особых отношений, такая изоляция неизбежно приведет к печали. Печаль, страдание — таков процесс изоляции.
«Может ли жизнь всегда остаться такой, какой она была?»
— Может ли радость вчерашнего дня повториться сегодня? Желание повторения возникает только тогда, когда сегодняшний день лишен радости; если он пуст, мы обращаем свои взоры на то, что было вчера или может наступить завтра. Желание повторения — это желание длительности, но в длительности никогда не содержится новое. Счастье — не в прошлом и не в будущем; оно — лишь в движении настоящего.
ЧУВСТВО И СЧАСТЬЕ
Мы находились высоко над зеленым океаном. Шум пропеллеров, разрезавших воздух, и рев выхлопной струи весьма затрудняли беседу. В числе пассажиров было несколько студентов, направлявшихся на спортивные соревнования, на остров. У одного из них было банджо; в продолжение нескольких часов он играл на нем и пел, другие присоединились к нему, и они пели все вместе.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81


А-П

П-Я