https://wodolei.ru/brands/Duravit/d-code/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Зимнее солнце слепило глаза, ветер пронизывал мягкую шерсть, горели от снега лапы. Он знал, что ему попадет, но ничего не мог поделать с тем великим чувством свободы, которое затопило его, как огромное и блаженное ледяное море, потребовало от него рывка, бега.
Наказание было чудесным продолжением счастья.
Когда, набегавшись, он стал нарочно вертеться вокруг хозяйки и она словила его, он получил такую снежную, ванну, о которой и не мечтал.
- - Вот я тебе покажу, как бегать, - посмеиваясь, проворчала Мария Тихоновна, подняла Брема высоко в воздух и бросила его с размаху в рыхлый молодой снег, собранный в кучу старательным дворником.
Визжа от восторга, Брем вылез, отряхиваясь, и залился возмущенным лаем: "Так нечестно, нечестно!
Так с собаками не поступают!" Мария Тихоновна, как всегда, отлично его поняла.
- Да будет тебе, притвора, сам небось рад до Смерти... Ну пошли, что-то я устала сегодня... Тяжелым ты стал, однако...
И они, довольные снегом, прогулкой, друг другом, отправились восвояси. Они медленно поднимались на свой невысокий третий этаж, и вдруг Мария Тихоновна остановилась и схватилась обеими руками за перила: "Погоди, Бремушка, передохнем..." Что-то в ее шепоте напугало Брема, и он, с тревогой на нее поглядывая, тихонечко заскулил.
Мария Тихоновна смотрела прямо перед собой, лицо ее было белым и строгим, и Брем заплакал - жалобно, громко: не хотел он такого лица!
Открылась дверь, выглянул сосед по площадке: "Что с вами, Мария Тихоновна?" Выскочили еще какие-то люди, стало шумно и беспокойно: пахло незнакомо и странно, звенели ключи, хлопали двери, ходили женщины в белых, как этот первый снег, халатах, плескалась вода в стакане.
Мария Тихоновна лежала смирно и отстранение, а Брем забился под диван, в самый дальний и темный угол, чтобы на всякий случай быть рядом.
Когда все ушли, он выбрался из-под дивана, поставил на постель передние лапы и заглянул хозяйке в лицо. И она, уже в полудреме после укола, приоткрыла глаза и ответила на его преданный взгляд: "Все в порядке, Брем, я буду спать..."
Она заснула спокойно, потому что возле нее был Брем, "а он лег на коврик и стал ждать Наташу, прислушиваясь к дыханию Марии Тихоновны. Иногда он поднимался, ставил на постель мохнатые лапы, смотрел, как она спит, и тихо возвращался на место. В три часа он молча и быстро выбежал в коридор навстречу Наташе и так же молча и быстро повел ее к Марии Тихоновне...
Почти два месяца хозяйка пролежала в постели, и Брем -.нес бессменную вахту: дремал, когда спала она, смирно сидел в ногах, когда она читала, помахивал хвостом, повизгивал и ворчал, отвечая на всевозможные ее рассуждения, слушал вместе с ней радио, а по вечерам смотрел телевизор.
Нельзя сказать, что все это ему нравилось, что он полюбил, например, телевизор, как некоторые другие собаки.
Ничего подобного! Ему по-прежнему хотелось бегать по собачьей площадке, знакомиться, ссориться и мириться с другими псами, нюхать снег и чужие следы, а главное - драться с Шуркой, но Мария Тихоновна попала в беду, и он оставался с ней. Никто его этому не учил, никто ни к чему не призывал, откуда-то Брем сам знал это, он это почувствовал в тот страшный миг, когда хозяйка застыла на лестнице и он завыл и залаял, призывая на помощь.
Он болел вместе с Марией Тихоновной, уставая ужасно. Так же как она, неподвижно и тихо лежал он в спальне и отлучался лишь для того, чтобы попить воды из своей белой мисочки. Зато когда появлялась Наташа, Брем начинал носиться по комнате, нервно лаять и хватать ее за ноги, он тащил к ней свою любимую игрушку - голубого резинового зайца - и требовал немедленно с ним играть, вне себя от радости, он прыгал выше и выше, еще выше, отрываясь от пола мгновенно и без разбега, сразу, как вертолетик, лапы и хвост лихо взлетали над покрытым клеенкой столом. Сдав дежурство, Брем снова становился молодым сильным псом, обуреваемым жаждой жизни. Он буквально волочил Наташу к собачьей площадке, поскуливая от нетерпения, ждал, когда отцепит она поводок, и тогда кидался в бой, в яростную потасовку.
Потом они возвращались домой. Наташа, подвязав лентой длинные волосы, гремела ложками и кастрюлями: готовился ужин. Брем получал мозговую косточку - самое вкусное, что есть на свете, - тут же тащил добычу к дивану - там, рядом с бабушкой, уже сидела Наташа, - и они втроем ужинали. На него ворчали лишь для порядка:
"Ну зачем ты ее принес?" На самом деле они любили провести вечер вместе. Перед тем как сесть за уроки, Наташа ласкала Брема.
- Откуда ты у нас такой умный? - спрашивала она, поставив его перед собой на задние лапы. - Такой красивый, великолепный, такой великий пес самый умный на всей земле, в Галактике и системе Галактик... - Наташа просто жила астрономией, верила, что скоро будет изучать звездное небо всерьез, в университете.
- Ну уж, даже в системе, - сомневалась Мария Тихоновна.
А Брем деликатно от Наташи высвобождался: что за глупости, в самом деле, стоять на двух лапах, когда у него есть четыре?
- Нет, бабуль, вот скажи, ведь правда, он очень умный?
- Правда, правда, - посмеивалась бабушка. - Все дворняги такие: в сто раз умнее породистых...
В душе Мария Тихоновна тоже гордилась Бремом, тоже считала его и красивым, и умным.
- Он не дворняга, - возражала Наташа. - Его мать наполовину болонка...
Брем лежал у ее ног в классической собачьей позе - вытянув передние лапы, высоко и гордо держа голову, - лежал и слушал себе похвалы.
***
Наступила весна, и Мария Тихоновна наконец выздоровела. Купили плитку, чтобы не дышать газом, в доме снова запахло вкусным. Днем Мария Тихоновна, сидя на, табурете, чистила лук и картошку, а Брем лежал на солнечном горячем пятне и благодушно за ней наблюдал, сделав маленькие сонные глазки.
- Вот придет Наташа, и будем обедать, - говорила Мария Тихоновна, - а уж потом вы отправитесь погулять. А вечером, молодой человек, придется вам искупаться: ничего не поделаешь, братец, - весна, грязно на улице.
Брем слушал знакомый голос и щурился от удовольствия, от того, что в голосе том нет уже печали и слабости. Против купания он, в общем, не возражал, но любил принимать обиженный вид, когда Наташа мылила его шерстку, быстро и ловко окатывала теплой водой из душа, вытирала махровым полотенцем. Брем тогда вырывался и: на нее рычал, а вырвавшись, начинал крутиться на месте, гоняясь за пушистым после ;купания хвостом, давая понять, что недоволен.
В апреле Мария Тихоновна стала сама гулять с Бремом. Он шагал рядом с ней степенно и важно, аккуратно переступая лапками-бурочками; он и поводок не тянул, чтобы не утомлять Марию Тихоновну. Но все его понимание, весь ум и такт улетучивались мгновенно, как только он видел Шурку. Мария Тихоновна тут же выпускала поводок: все равно Брема было не удержать. Гена, если успевал, хватал Шурку на руки и высоко поднимал над землей.
Но он успевал не всегда: враги летели навстречу друг другу как одержимые, подлетали и схватывались в жарком сражении равных.
Однажды между Наташей и Геной состоялся диспут: отчего собаки враждуют? Наташа возвращалась из магазина и встретила Гену (последнее время что-то он без конца попадался навстречу). Худой, длинный, подкашливающий, он пошел рядом с ней, и они заспорили о собаках.
- - Что-то же они доказывают друг другу? - горячился Гена. - В чем-то друг друга они обвиняют?
Наташа задумалась. Наверное, доказывают, наверное, обвиняют, что-то между ними произошло, чего никто из людей не заметил или не понял. Иначе как объяснить их вражду?
Впрочем, Брем этой весной вообще стал сердитым и раздражительным. Временами на него нападала хандра, и тогда он забирался под книжный шкаф и сидел там часами, тоскливо поглядывая оттуда на мир. В такие дни он ничего не ел, только пил и пил воду, а потом прятался под шкаф, в выбранное им самим убежище. Он по-прежнему любил и Наташу, и Марию Тихоновну, справедливо считал себя полноправным членом семьи, но чего-то необходимого, без чего и жизнь не мила, у него все-таки не было.
И настал день, когда Брем не выдержал. Черная, как он, собака без поводка и без шлейки забежала на собачью площадку, покрутилась около Брема, а потом потрусила куда-то, лукаво и маняще на него оглядываясь. Брем, забыв обо всем на свете, бросился вслед за ней, и они побежали рядом.
- Брем, Брем! - отчаянно закричала Наташа, но он даже не оглянулся, не услышал ее, ничего он теперь не слышал.
Наташа попыталась догнать Брема, но не смогла.
Так он и убежал, так и пропал куда-то.
Целую неделю Наташа и бабушка ждали Брема: прислушивались к лаю на улице, приглядывались к пробегавшим мимо собакам. Мария Тихоновна даже ночью вставала, осторожно, чтобы не разбудить внучку, открывала дверь: ей все казалось, что Брем вернулся и не может войти в собственный дом. Через неделю она спрятала его мисочку, вздыхая, свернула подстилку, но выбросить не решилась: тогда бы они расстались с последней надеждой.
Часами они говорили о Бреме, вспоминали, как он болел вместе с хозяйкой, как, выкупанный, старательно вытирал о ковер мокрую шерстку, как жевал молодую весеннюю траву и радовался первому снегу. Обе неожиданно для себя привязались к Шурке, хотя он их не очень-то привечал, ворчал как на лучших друзей заклятого своего врага. А Гена говорил, что Шурка о Бреме тоже тоскует.
- Вот честное слово! Выходим - и он ищет, ищет его, я же вижу...
Летом Наташа уехала в лагерь для старшеклассников, бабушка - в санаторий, а осенью объявился Брем.
Мария Тихоновна возвращалась из магазина, и вдруг черный лохматый пес чуть не сбил ее с ног. Пес был крепким и сильным, он был совсем взрослым, но он визжал как щенок, прыгал выше и выше, еще выше, и по этим прыжкам, по этому визгу, еще не разглядев пса как следует, Мария Тихоновна узнала Брема. Она охнула и прижала руку к затрепетавшему сердцу.
- Брем, милый, вот Натка-то будет рада! Где же ты пропадал, разбойник?
Брем вилял хвостом, слушал знакомый голос и умильно смотрел на Марию Тихоновну. Успокоившись, он побежал как ни в чем не бывало к дому и сам повернул к их подъезду.
Наташа чуть не задушила Брема в объятиях. Уж как она купала, как ласкала, как кормила его - об этом и не расскажешь! Вечером она вышла с ним на прогулку, и радостный вопль разрезал вечернюю тишину: лихим аллюром, со всех четырех лап, к ним мчался Шурка. Брем ринулся навстречу - что тут началось! Взаимное соперничество вспыхнуло и разгорелось ярким огнем, будто псы и не расставались.
- Откуда ты, прелестное дитя? - мимоходом изумился Гена и стал привычно разнимать вредных зверюг.
***
И пошла-поехала старая жизнь. Наташа училась, Мария Тихоновна вела хозяйство, а Брем сторожил дом, чутко прислушиваясь к звукам на улице, отвечая рычанием на подозрительные шумы.
Он ходил с хозяевами в магазины и на прогулки, заводил знакомства, ссорился и мирился на собачьей площадке, а главное - сражался с Шуркой. Их драки давно всем надоели, каждую из сторон стыдили и уговаривали, никто не мог понять истоков бесконечной войны. Наконец все смирились и на врагов махнули рукой: пусть дерутся, раз уж им так хочется!
Весной прибежала откуда-то прошлогодняя подруга Брема и снова увела его за собой. На этот раз и бабушка, и Наташа, стараясь не волноваться, терпеливо ждали.
- Имеет он право на личную жизнь? - говорила Мария Тихоновна. - Такой уж нам пес попался: любит свободу.
- А нас? - огорчалась Наташа.
- И нас любит, потому возвращается. А тебе, Наталья, экзамены сдавать надо, в институт поступать. Так что давай занимайся, сбрось меланхолию...
И Наташа садилась к столу. Она занималась истово, с утра до позднего вечера, сама, без всяких там репетиторов.
Небывалая жара стояла в то лето в Москве: двадцать восемь, тридцать, тридцать два, даже тридцать четыре в тени...
Мария Тихоновна, несмотря на призывы врачей и уговоры Наташи, никуда из города не уехала. Она кормила внучку салатами и поила соками, вешала на окна мокрые простыни, чтобы впитывали в себя сухой жар раскаленной улицы, втайне она молилась, когда Наташа шла сдавать очередной экзамен.
- Господи, если ты есть, - шептала она, - сделай так, чтобы проходной балл был пониже! Ну чего они все ринулись на физфак? Помоги ей. Господи, она так мечтает!
Такие молитвы возносила Мария Тихоновна небесам, но скорее всего помогли не они, а прошлогодняя олимпиада, на которой Наташа поразила преподавателей МГУ оригинальным решением сложных задач. Ее запомнили уже тогда, ее на физфаке ждали. Она сдала все блестяще и поступила.
Вот какие огромные перемены произошли во время второго отсутствия Брема. На сей раз он явился прямо домой, кто-то открыл ему парадную дверь, он легко вбежал на третий этаж, на свою лестничную площадку, гавкнул с достоинством и негромко: "Отворяйте, это я!" Ему отворили, и он вбежал извиняющейся походкой, чуть смущенно глядя на Наташу.
- Еще улыбается! - возмутилась Наташа. - Нет, баб, ты смотри, ведь он улыбается!
Мария Тихоновна с удовольствием смотрела на Брема."
- Он просто запыхался от бега, - заступилась она за него. - Налей-ка ему напиться, а потом - в ванную.
Брем пил долго и с наслаждением. "Раз-два-три, раз-два-три..." считала Наташа, как он лакает. А бабушка принесла большую оранжевую простыню и пустила в ванной теплую воду.
Вечером, вычесывая разомлевшего от Купания Брема, Наташа вела с ним беседу.
- Бродяга ты, бродяга, - укоряла она его. - Посмотри, как ты отощал, какой ты усталый, измученный...
Ну зачем убегать, скажи? Разве тебе дома плохо?
Брем открыл один глаз, взглянул на склоненное к нему лицо, хотел лизнуть Наташу в щеку, но голова его упала на лапы, и он заснул крепким сном.
***
Училась в университете Наташа, хозяйничала в доме бабушка, убегал-прибегал Брем, резвилось новое поколение на собачьей площадке. Все менялось, все двигалось в этом мире, и только вражда двух, уже взрослых, псов оставалась неизменной и страстной. Шурка и Брем сражались с незатухающей яростью - сверкали клыки, летела шерсть в разные стороны, тяжелые от злости звери извивались в руках людей, и казалось, так будет вечно.
1 2 3


А-П

П-Я