инсталляция геберит с унитазом в комплекте 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Я знаю, сколько времени ты потратил на этот фильм, но… у меня не получится сыграть эту роль, – наконец произнесла Дина.
– Еще как получится. Ты просто нервничаешь, вот и все.
– Нет, Кертис, ты не понимаешь, – перебила Дина. – Я не хочу.
Кертис взял жену за руку и усадил на дорогой диван, стоявший у стены:
– Я обещал сделать из тебя кинозвезду, и «Клеопатра» поможет воплотить нашу мечту. Эта женщина была королевой, Дина, правила целым народом. Не то что роли шлюшек, наркоманок и прислуги, которые обычно предлагают черным актрисам.
– Я знаю, Кертис, это важный момент.
– Это важно не только для тебя. Просто подумай о тех прекрасных черных женщинах, что еще даже не родились. Наступит день, когда они скажут: я могу сыграть любую роль, какую мне вздумается. Посмотрите на Дину Джонс, она это сделала.
– Но это смешно. – Дину все еще не убедили его слова. – На протяжении большей части фильма ей шестнадцать лет.
– Ты для меня навсегда останешься шестнадцатилетней, – сказал Кертис и поцеловал ей руку.
– Может, проблема как раз в этом. – Дина поднялась с дивана и снова подошла к портрету. – Может, ты просто не видишь настоящую меня.
– Очень даже вижу. – Кертис подошел и снова обнял ее за талию. – Ты чистая, радостная, соблазнительная, беспечная, сердитая и своенравная – именно о такой женщине я всегда и мечтал, – прошептал он Дине на ухо. – Кто бы мог подумать, что мир поверит в мои мечты? А ты моя мечта, Дина, и так будет всегда. Я хочу сделать тебя счастливой. – Кертис развернул Дину к себе, взял ее за подбородок и нежно поцеловал в губы; она растаяла в его руках. – Скажи, что мне сделать для этого?
Дина в сладкой истоме отстранилась от мужа:
– Ты знаешь, чего я хочу.
– У нас будет полно времени.
– Но прошу тебя, Кертис. Позволь мне родить тебе ребенка.
Снова заходили желваки.
– У меня еще одна встреча, – коротко бросил Кертис и вышел.
– Мэджик, читай свою книгу! – рявкнула Эффи на свою семилетнюю дочь, хорошенькую девочку с папиными глазами и маминым характером.
Вообще-то Мэджик уже давно наскучило сидеть в переполненном офисе службы социального обеспечения, слушать, как орут младенцы, а их мамы сидят с кислыми минами в очереди, ожидая, пока социальный работник изучит их личное дело и сделает выговор, словно маленьким детям. А ради чего, спрашивается? Ради льготных талонов на еду, которых едва хватит на два похода в грязный магазинчик на Тринадцатой улице, где в основном торгуют низкосортным мясом, полускисшим молоком, пыльными пакетами с бобами, которые никто не ест, и гнилыми фруктами. Вряд ли ради этого стоит торчать в очереди – очевидный факт даже для девочки, которая была намного умнее своих семи лет благодаря маме и тяжелой жизни. Мэджик ненавидела этот офис и не могла понять, почему мама ради жалкой подачки сносит оскорбительные вопросы социального работника.
А у Эффи просто не было выбора. После того как Кертис уволил ее, она пыталась сделать сольную карьеру, исполняя песни, написанные СиСи, по клубам, но меньше чем за два года растратила полмиллиона долларов на поддержание того уровня жизни, к которому привыкла за время выступлений в составе знаменитого на весь мир трио, занимавшего первые строчки в хит-парадах. Эффи даже не представляла, сколько Кертис и «Рэйнбоу Рекордс» тратят на девушек, привыкших жить на широкую ногу. Она знала только, что счета за отели и рестораны оплачивали Кертис и Уэйн, костюмы ждали в гримерках, а об авиабилетах и тратах на авто позаботились раньше, чем девочки садились в самолет или лимузин. Если им нужны были деньги, они просто звонили Ронде, отвечавшей в «Рэйнбоу Рекордс» за финансы, и по мановению волшебной палочки появлялся чек на нужную сумму.
За два года, выложив кучу денег в больнице, где у нее принимали роды, купив дом и изрядно поиздержавшись на сценические костюмы и зарплату пианисту и басисту, Эффи потратила почти все деньги со своего счета. Она не могла ничего заработать, потому что из-за лишнего веса было трудно добираться до клубов. А если выходила-таки на сцену, то не могла допеть до конца, поскольку начинала задыхаться и кашлять от табачного дыма. Никого не волновало, что в прошлом она пела в трио «Мечты». Ни владельцы заведений, ни клиенты не собирались платить бывшей певице со слабыми связками. Когда пианист перебежал от нее в молодую никому не известную группу, Эффи поняла, что все кончено.
К тому моменту, как Мэджик исполнилось три годика, Эффи продала дом, чтобы заплатить долги, и переехала в гостиницу для малообеспеченных, расположенную неподалеку от многоэтажек, где прошло ее детство.
Эффи была хорошей матерью, она старалась одевать и кормить дочку как можно лучше, а сама топила тоску на дне бутылки, заедая тарелкой бобов с потрохами и куском маисового хлеба.
– Я уже дочитала, – сказала Мэджик и хлопнула ладошкой по обложке книги, лежавшей на коленях.
– Еще раз прочитай. – Эффи бросила сердитый взгляд на девочку, а потом снова повернулась к социальному работнику, коренастому лысеющему белому мужчине, у которого морщины, как казалось, тянулись ото лба до подбородка.
– Вы искали себе работу на этой неделе, мисс Уайт? – спросил он, постукивая кончиком карандаша по стопке бумаг на столе.
Эффи закатила глаза, села прямо и согнула руки:
– Мистер, вы можете мне задавать этот вопрос снова и снова, но ответ всегда будет одинаковым. Единственное, что я умею, – это петь, но петь мне теперь никто не позволяет. Нет, я не искала работу.
– А вы думали о том, чтобы обратиться за помощью к отцу девочки? – спросил социальный работник, не поднимая глаз и делая какие-то пометки в своих бумажках.
– У Мэджик нет отца! – вспылила Эффи. – Вы мне дадите этот чертов чек или мне придется идти к вашему начальству?
Социальный работник вздохнул, что-то еще нацарапал на листке, а потом достал из папки сложенный чек, на котором стояло имя Эффи:
– Вот.
Эффи выхватила чек из его рук и с трудом поднялась со стула.
– Пойдем, Мэджик. Если поторопимся, то еще успеем на сорок второй автобус до дому. – Она перевела взгляд с часов на девочку: – Ну же, Мэджик, бери книжку и пошли.
Эффи и Мэджик дошли до остановки в нескольких кварталах от офиса как раз вовремя, чтобы успеть на автобус в четверть четвертого. Эффи с трудом забралась в автобус и велела Мэджик сесть рядом со стариком, который расставил свои сумки на соседнем сиденье так, что места для взрослого уже не оставалось, не говоря уж о такой крупной женщине, как Эффи.
– Садись, – велела Эффи, а сама ухватилась за поручень.
Какая-то молодая мамаша с младенцем в одной руке и пакетом подгузников в другой попыталась протиснуться мимо Эффи, но не смогла. Мэджик отвернулась. Она стыдилась мамы, которая своим тучным телом загораживала весь проход. Эффи заметила взгляд дочери, и у нее снова упало сердце. Она посмотрела на девочку, а потом в окно на Вудуорд-авеню, которая превратилась в пустырь – отголоски ужасных бунтов оставили свой след на том, что некогда было сердцем цветной общины. Никто не потрудился расчистить завалы. Белым это было не нужно, а черные все никак не могли собраться. От района осталась одна оболочка, как, впрочем, и от самих жителей. Они были слишком бедны, измученны и бесправны, чтобы как-то благоустроить свое место обитания.
– А ты собираешься работать? – спросила Мэджик, унаследовавшая от матери прямолинейность.
Эффи не ответила. Она смотрела на старый магазин Кертиса. На вывеске «Звуки будущего» не хватало нескольких букв, витрины заколочены, а стены покрыты сажей и испещрены граффити. Всякий раз, когда Эффи проезжала мимо, в ней поднималась волна злости, словно чья-то невидимая рука давала оплеуху, и сердце начинало колотиться быстрее. Эффи хотелось сесть и отдохнуть, но увы. Нужно было обналичить чек, потом забежать в супермаркет за продуктами и, возможно, купить пару игрушек для Мэджик, чтобы положить под елку, ведь скоро Рождество.
– Выйдешь на следующей остановке и топай прямо домой, – велела Эффи, пропустив вопрос Мэджик мимо ушей. – Там тебя будет ждать дедушка, а маме еще кое-куда надо зайти.
Когда Эффи поднялась к себе на третий этаж, то хотела только одного – усесться с бутылкой перед телевизором. Вставляя ключ в замочную скважину, она мысленно взмолилась, чтобы дочка была уже в постели. Мэджик действительно спала на диване, на ее лице отражался свет гирлянды, украшавшей искусственную елку. Отец, присматривавший за внучкой в отсутствие Эффи, сидел на кухне за пластиковым столом. Он протянул ей открытку и улыбнулся:
– От брата.
– Отправь обратно, – сказала Эффи, выкладывая покупки на кухонный стол.
– Там деньги, – сообщил Рональд.
– Возьми себе.
– Эффи Уайт, ты упрямая как осел!
Рональда раздражало, что как он ни пытался, но не мог убедить дочь не держать зла на Кертиса и простить брата. Да, он не раз признавал, что СиСи мог бы уладить вопрос как-то помягче, но при этом убеждал дочку, что она тоже виновата в сложившейся ситуации. Он делал все возможное, чтобы попытаться убедить дочь отпустить прошлое и жить дальше – перестать полагаться на государственные дотации и начать пользоваться замечательным инструментом, который подарил ей Господь, настоящим талантом. Но Эффи просто не слышала, даже когда отец переходил на крик, а это случалось почти всякий раз, когда Эффи напивалась. А напивалась она частенько.
Эффи не хотелось снова ссориться с отцом. Она подошла к дивану и погладила девочку по щеке.
– Малышка, пора в кроватку, – сказала Эффи и поцеловала Мэджик.
– Ты такая же упрямая, как твоя мать, – продолжил Рональд.
– Иди домой, пап, – отмахнулась Эффи, взяла Мэджик на руки и пошла в комнату.
Там Эффи пробыла, пока не услышала, как отец тихонько закрыл за собой дверь, после чего отправилась на кухню и полезла в шкаф, помялась немного и закрыла дверцу, не взяв бутылку. По телевизору показывали рекламу концерта в честь юбилея «Рэйнбоу Рекордс». Звук оглушил Эффи, словно рев трубы, она села на диван и уставилась на экран. Девушки улыбались и пели «Зимнюю сказку», а потом исполнили песню, ставшую своего рода гимном группы, – «Девушки мечты». Эффи закрыла глаза и прислушалась к звукам собственного голоса.
Реклама давно закончилась, началась какая-то передача, а Эффи все так и сидела с закрытыми глазами. Она не слышала телевизор, в ушах звенели слова отца «ты упрямая как осел!». Эффи редко бывала трезва в последнее время и сейчас, в редкую минуту трезвости, пришла к единственно возможному решению: завтра она пойдет в офис к Марти и снова станет заниматься своим делом – строить карьеру певицы. И не только ради самой себя, но и ради дочери.
7
Джимми, как ни старался, не мог остановиться, его правая нога сама притопывала. Как будто он уже на сцене, танцует джигу, и брюки-клеш развевались в прокуренном воздухе, наполнявшем комнату в доме Кертиса и Дины. И хотя стереопроигрыватель играл его собственную песню «Терпение», Джимми слышал музыку, тихо звучавшую в гостиной. Донни Хатэвэй, «Рождество». Да, сгладили старину Донни, подумал Джимми. Нет, ничем нельзя перебить лучший хит Донни «Гетто» – музыканты бьют в бонго, Донни подыгрывает на органе и импровизирует, прильнув к микрофону. Вот это драйв, подумал Джимми. А потом Джеймс Браун спел: «Скажите это вслух: я черный и горжусь этим!» Все настоящие соул-исполнители своей музыкой положили начало движению за права чернокожих, тем самым выразив солидарность со своими братьями на улицах, которые как настоящие воины сносили водометы, укусы полицейских псов и удары дубинок. Как воины и как настоящие мужчины. Это тебе не ерундистика, которую Кертис проталкивает в чарты. Джимми чуть ли не рот пришлось рукой затыкать, так хотелось озвучить эти мысли, но даже в наркотическом угаре Джимми понимал, что катить бочку на Кертиса не стоит. Особенно когда пытаешься убедить своего менеджера, что пора повести Джимми Эрли и «Рэйнбоу Рекордс» в новом направлении.
Голоса Лоррелл и Джимми на пластинке переплетались. СиСи кивал головой и тихонько подпевал, взяв за руку Мишель, которая не так давно обнаружила, что влюблена в своего продюсера. Лоррелл положила руку на колено Джимми, а второй тихонько поглаживала бой-френда по спине в надежде успокоить, а он волновался и кусал ногти. Запись закончилась.
В комнате надолго повисло молчание. Джимми, Лоррелл, СиСи, Мишель и Дина затаили дыхание в ожидании вердикта Кертиса, который почти всю песню прослушал с закрытыми глазами. Наконец он заговорил:
– Хорошо. Действительно хорошо.
Джимми одернул джинсовую куртку, расшитую стразами, пододвинулся к краю дивана и улыбнулся во весь рот. Сильнее голова кружилась только у СиСи, который чуть ли не всю песню сидел не дыша. Он волновался так же – если не больше, – как Джимми: ведь если Кертис одобрит новый сингл Джимми, это повысит шансы СиСи превратить их компанию в своего рода социальное зеркало, ведь сейчас соул-исполнители и все чернокожие артисты как никогда солидарны с борцами за права афро-американцев.
– Мы решили сделать тебе сюрприз, Кертис, – взволнованно сказал СиСи. – Поэтому несколько опередили события и сами записали песню.
– Ага, типа подарка к Рождеству, – с улыбкой поддакнула Лоррелл.
– А СиСи поставил номер, – добавила Мишель, с гордостью похлопывая СиСи по руке.
Дина тоже взяла СиСи за руку:
– Очень сильная вещь. Мне нравится.
– Говорю тебе, Кертис, – вмешался Джимми, – именно это мне сейчас и нужно. Как ты все время повторяешь, брат. Новое звучание.
– Но все же это политическая песня, – бесстрастно заметил Кертис.
Шум в комнате тут же стих. Все замерли, и улыбки сползли с лиц.
– Но это же правда, – возмутилась Мишель, единственная из присутствующих, кто не понимал, что Кертису плевать на ее убеждения. – Я возмущена. Мой брат во Вьетнаме, сражается в бессмысленной войне, и я возмущена.
Вдохновленный словами своей девушки и, возможно, немного напуганный, что она сейчас перегнет палку, СиСи вставил свои пять копеек:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19


А-П

П-Я