инсталляция геберит с унитазом в комплекте 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Телешов Николай Дмитриевич
Меж двух берегов
Николай Дмитриевич Телешов
МЕЖДУ ДВУХ БЕРЕГОВ
I
Одиноко кричит где-то пароход... Голос его разносится далеко окрест по пустым берегам, по широкому лону реки. Непонятно, для чего он кричит, когда вокруг не видно ни жилья, ни хижины, ни человека. Непонятно и то, куда торопится так Иртыш, стремительно гоня по простору свои быстрые бурые воды. Крутыми холмами извилисто тянется на много верст правый берег, весь обросший березами и тальником, где в тени плодятся рыжики да на припеке морошка, а левый берег раскидывается до горизонта зеленым ковром от самой воды до самого неба.
И ни жилья вокруг не видно, ни хижины, ни человека Иногда лишь среди тишины всплескивается большая рыба и, как камень, идет ко дну, в илистые глубины, оставляя на поверхности широкий струйчастый круг - на минуту, иногда поперек, через реку, дикие утки перелетают, вытянув шею и нос в одну линию; редко-редко на крутом берегу встретится татарский поселок с длинным дощатым минаретом, серым от непогод, или русская деревушка с плетнями, с горшками на кольях и с тряпками на веревках. И опять пустота, безлюдие, песчаные откосы и зелень - на много верст, на много часов.
Одиноко кричит пароход... Нет ему ни встречною, на попутчика, но он кричит уже час - настойчиво, протяжно, и громко, точно воет, жалуясь на непосильное бремя.
Называется он "Сокол". Сам он маленький, окрашенный в белый цвет, с большой черной трубою. Напрягаясь изо всех сил, он старательно тащит на длинном канате за собою огромную баржу с тяжелым грузом и кричит только раз в сутки, задолго оповещая окрестные села о своем приближении. В сутки раз он кричит и в сутки раз останавливается: брать дрова и провизию.
На пароходе была кухня и был повар Иван Михайлович, сухощавый, благообразный старичок, ходивший в белом халате и белом колпаке. Человек он был крайне угрюмый и признавал только одни обязанности.
- Я-с обязан накормить команду, - строго говорил он пассажиру, пытавшемуся получить у него обед, - а вы обязаны о себе сами заботиться. Пожалуйте провизию, - я должен ее изготовить, а запасаться провиантом эго уже ваша-с личная обязанность.
- Да где же я ее возьму, провизию? - вскипал голодный пассажир.
- Будет остановка и берите-с.
- Да когда ж она будет? Едем, едем, точно по океану. Когда она будет?
- Завтрашний день-с.
- Да я с голоду подохну! Что за безобразие!
На это Иван Михайлович спокойно пожимал плечами.
- Что ж делать-с, граманжа пуста, - указывал он на запертый чулан с лаконической вывеской "Граманжа". - Обязаны сами о себе заботиться. Кипятку, извольте-с, дам, - говорит он в утешение.
Проморив пассажиров за первые сутки, он достиг того, что все начали ежедневно вступать с ним в ласковые переговоры и вежливо просить о себе позаботиться.
- Уж, пожалуйста, Иван Михайлович, на завтра мне супцу оставьте... немного... тарелочку. Потом еще чего-нибудь на мою долю купите... Что найдете.. все равно. Я все люблю.
Тоскливо и медленно проходили дни и вечера. Из плывших на пароходе в большинстве были крестьяне, старухи, женщины с детьми и рабочие, ютившиеся на деревянных нарах возле машины, где было тепло и тесно Пассажиров второго класса было немного, но и те прятались по отдельным каютам, так что "Сокол" мог показаться безлюдным. Иногда лишь на палубу выбегал офицер с всклокоченной бородой и, ежась от холодного ветра и потирая руки, решительными быстрыми шагами проходил взад и вперед по палубе и снова скрывался. Иногда являлся капитан, высокий молодой человек, почти юноша, в кожаной куртке, валяных сапогах и в оленьей шапке:
он молча подходил к стеклянной вышке, где лоцманы вертят рулевое колесо, молча и тоскливо глядел вперед несколько минут и, посиневши от холода, уходил обратно к себе. Нередко появлялся на палубе человек средних лет, одетый в ватное пальто и широкополую шляпу, с редкой русой бородкой, в очках и теплых перчатках. Накинув на шею плед, он долго простаивал на одном месте и глядел на бесконечную линию берега, на сменяющиеся холмы и откосы.
- Вы не доктор? - неожиданно спросил его офицер, выбежав из своего подполья.
- Нет, я учитель.
- А в карты вы не играете?
- Нет.
- Ну, до свидания!
Офицер побежал обратно вниз по лестнице, и когда осталась видна только его голова, он крикнул учителю:
- Не прозевайте, сейчас остановка!
Действительно, "Сокол" вскоре остановился. Часа два стоял он у бревенчатого помоста. По перекинутым сходням все время ходили взад и вперед матросы с носилками, ссыпая в люк дрова с грохотом и прибаутками.
Не напрасно, однако, кричал "Сокол" так задолго до своего прихода: окружные жители успели принести сюда кто что мог. Остяки-рыболовы привезли в челноках стерлядей и нельмы, бабы захватили хлеба, ватрушек и молока, мальчишки притащили уток и огурцов, девочки - яиц и ягод, а старики домашней браги в берестовых бураках.
Пассажиры повеселели. Только повар, Иван Михайлович, был недоволен чем-то и, заложив руки в карманы, угрюмо пробирал двух мужиков, а те молча и виновато чесали затылки и глядели вкось, оба в разные стороны.
После долгого ненастья к вечеру погода переменилась, и когда "Сокол" тронулся в путь, ветер уже затих, стало тепло и ясно, и пассажиры вышли на палубу. Их было всего четверо: молодой семинарист, ехавший в Москву в университет, старый чиновник с кокардой, учитель и турист - иностранец, говоривший свободно по-русски. К ним подошел капитан, стал рассказывать туристу об Иртыше, об инородцах - и разговор вскоре сделался общим.
- Не желаете ли сегодня на палубе поужинать? - ласково спросил Иван Михайлович, подходя к капитану. - Ишь господь какую благодать посылает, добавил он, указывая на берег и на небо и нюхая чистый речной воздух. Очень хорошую нельму приобрел по вашему поручению и сливок хороших... Могу бламанже предложить.
Капитан хотел что-то ответить, но в это время на палубу вбежал офицер; вид у него был возбужденный, глаза растерянные.
- Иван Михайлович! - обратился он прямо к повару. - Голубчик! Случилось несчастие!
- Что такое-с? - забеспокоился тот.
- Водка вся вышла!
Они глядели молча друг другу в глаза, как бы желая проникнуть один другому в самую душу. Затем Иван Михайлович пожал плечами и проговорил обычным угрюмым тоном, сразу утратив свое недавнее добродушие:
- Не обязан об этом беспокоиться.
- Знаю, милый. Но нет ли бутылочки?
- Спиртного не держу и держать не имею в виду-с.
Бламанже могу предложить.
- Ну, дорогой мой... Иван Михайлович! - продолжал умолять офицер. Вместо блян-манже дайте мне блянбуар!
Но Иван Михайлович, пристально поглядев на взлохмаченную голову офицера, на его просительно протянутые руки, ответил решительным тоном:
- Сам не пью-с и вам не посоветую.
И с этими словами, искоса поклонившись, он ушел вниз.
Офицер развел руками и, не то про себя, не то обращаясь к компании, проговорил:
- Вот чертов характер!.. Кабы мне такой, я бы навил веревок из жизни!
- Хотите браги? - предложил капитан. - Я себе целый туяс купил.
- И я купил браги, - хотите? - предложил учитель.
Офицер поклонился учителю и капитану, как бы благодаря, но отказываясь от предложения, и, уловив на себе пристальный взгляд иностранца, поспешил ему объяснить:
- Брага, видите ли, вроде пива, только похуже, и вроде, пожалуй, кваса, но получше его; а в общем - бурда!
Кто желает разводить в желудке лягушек, пускай пьет эту самую брагу. А я насчет водочки: о-де-ви, как говорят французы, то есть "вода жизни". И действительно, это так!
Все улыбнулись.
- Плохо жить нам без вина: жизнь печалями полна! А у нас Иван Михайлович самого-то главного и не держат... Ох, эти мне нравственные люди! - вздохнул офицер и вдруг обернулся в сторону.
- Ты чего на меня радуешься, Душков? - спросил он, увидя пред собою рослого солдата в белой рубахе, в накинутой на плечи шинели.
Солдат, только что подошедший, стоял перед офицером, улыбаясь, сверкая весело глазами и зубами и приложив к козырьку руку, как бы отдавая честь по-военному.
- Ты чему-то рад?
- Так точно, ваше высокородие: подбзрел! - ответил Душков.
В его тоне и в голосе слышалась фамильярность, приятельская нота.
- Что подбзрел?
- Водки полон туяс!
- Водки?! Где?!
- Старичишка у машины греется... Самосидку везет.
- Самосидку?.. Арестовать!
- Наложил арест, ваше высокородие. В каюту поставил.
Офицер весело потер руки.
- Мой адъютант, - рекомендовал он Душкова. - Фельдфебель, ближайший сотрудник мой и секретарь.
Способнейший человек!.. Господа, - обратился он к попутчикам, водочку, слава богу, достали; вот теперь, значит, можно и побеседовать.
- А что это такое - самосидка? Я не понимаю, - заинтересовался иностранец.
- Самосидка, - объяснил офицер, - это самая сквернейшая водка в мире! В России она самогоном называется, а у нас в Сибири - самосидкой. Это одно и то же.
Ее гонят здешние бабы... деревенские женщины... пейзанки... Гонят в лесу, в хлеву - контрабандой, без акциза...
Из пуда муки выходит целая четверть, да за работу двугривенный... Дешево и сердито! Можете судить, что это за нектар получается. Сама она крепчайшая, цветом зеленая, на вкус противная... Пьешь - точно гвозди глотаешь.
А наши сибирские остяки-инородцы ее очень правильно называют: "огненная вода". Ловко сказано! Именно - огненная... Ну-с, - обратился он снова к Душкову, - где ж старичишка?
- Обмер, ваше высокородие. Очень перепугался, - отвечал солдат прежним веселым тоном.
Оба они, видимо, ликовали. Оба улыбались, глядя друг на друга, но, несмотря на улыбки, вид у них был какой-то сумрачный. Воротники у них и околыши на фуражках были черные, канты на шинелях и на погонах тоже черные, и оба они производили впечатление чего-то мрачного и траурного.
- Что за полк? - спросил иностранец, наклоняясь к капитану и разглядывая мрачные мундиры.
- Тюремная команда, - шепнул в ответ капитан и громко обратился к офицеру: - Водки не дурно бы выпить... Только уж вы старика-то не трогайте. Шут с ним!
- Зачем трогать! Мы с ним по-приятельски войдем в соглашение. Я заплачу ему хорошо... Честью клянусь, хорошо заплачу, да еще спасибо скажу. И его самого напою. Эй, Душков! Айда! Веди к старику.
Они ушли, а на палубе начали накрывать для капитана обеденный стол.
II
Когда свечерело, на мачте у "Сокола" и на задней барже подняли по фонарю. Они висели высоко над рекою среди сумерек и простора ясными точками, как две новые планеты. Из-за холмов поднималась луна огромным бледно-розовым шаром, легким и золотистым, почти прозрачным. Пароходные колеса монотонно шумели и будоражили воду, и далеко за "Соколом" тянулся по Иртышу волнистый след. Дальний огонек баржи и луна отражались в реке, и серая зыбь и темные стремнины сверкали, чернели и дробились на бегу золотыми брызгами.
На палубе вокруг стола сидели с капитаном прежние пассажиры. Перед ними был чай в стаканах, перед некоторыми брага, а перед офицером в чайнике стояла водка, которую он иногда разливал по чашкам и, выпивая, закусывал огурцом. Рядом с офицером сидел владелец водки, кудрявый старик, крепкий и низкорослый, в теплой поддевке татарского покроя.
- Для меня вы очень интересный человек, - сказал, обращаясь к нему, иностранец. - Все, что вы говорили о себе, так для меня неожиданно... Как ваше имя, чтобы я мог называть вас?
Старик крякнул, покосился на офицера и на учителя, потом взглянул на чиновника и, привставши, отрекомендовался:
- Прежде был переяславский мещанин Николай Саввич Щеголихин, а теперь, как уже доложил, являюсь ссыльным Российской империи... ограничен в правах и могу присутствовать только на той стороне реки, а вот на этой - не могу. Еду хотя посередке того и другого, между двух берегов, но контрабандой... И вот господин офицер меня давеча в дрожь вогнали: думал, сейчас меня схватят за мою самосидку и - конец моему беззаконному путешествию! Оказалось же, господин офицер, вы приятный человек и зла мне нисколько не желаете. Давайте поэтому - еще по чарочке?..
Офицер, видимо захмелевший, взял чайник, налил две чашки, потом поднял высоко над головою руку и, погрозив в воздухе пальцем, сказал Щеголихину:
- Какие там ссыльные... какая там контрабанда... Не болтайте пустого! Вы ничего не говорили, я ничего не слыхал. Пьем - и никаких разговоров!
Оба выпили. Офицер потряс головой и, обмакнув огурец в солонку, откусил половину, а Щеголихин осторожно, почти нежно, отломил от черного хлеба кусок корки, поднес его к одной ноздре, потом к другой, понюхал обеими ноздрями и положил обратно.
- А вас, позвольте узнать, как величают? - спросил Щеголихин, глядя на иностранца ласковыми глазами.
- Меня зовут Хельсн... Марк Хельсн. Родина моя Норвегия, моя специальность - химия. Я давно знаю Россию, люблю ее язык, люблю русских людей, кроме тех, которые сами называют себя "истинно русскими". Извиняюсь, я, может быть, говорю резко, но от этих слов веет чемто затхлым, недоброжелательным, и я не люблю их.
- Русский язык - прекрасный язык, - похвалил Щеголихин, рассматривая на свет пустую чашку и подвигая ее к офицеру. - Особенно, знаете, ежели сердце излить, то ни на каком языке так не объяснишься. Впрочем, я никакого языка и не знаю, кроме русского.
- Например, некоторые слова у вас удивительно красивы в звуковом отношении, - продолжал Хельсн. - Возьмем хоть слово "заподозренный". Как звучит!
- Заподозренный?.. Да, хорошо, - согласился учитель. - Никогда не обращал внимания на это слово.
А хорошо.
Щеголихин перебил его:
- Вот тоже прекрасные есть слова... Например: "угрызение". Или, например: "подстрекательство".
- Есть и такие слова, - добавил чиновник, - как "перереформированный", где сам черт ногу сломает, или не ногу, а язык.
На пустынном берегу вдалеке пылали костры.
Увидев их, все замолчали и стали глядеть...
Учитель поднялся вдруг со стула, прошелся возле компании взад и вперед быстрыми шагами, нервно потирая руки, и опять сел на прежнее место. Потом опять вскочил и, ни к кому не обращаясь, проговорил почти нараспев:
- И подстрекательство, и заподозренный, и перереформированный - все это слова, и только слова!
1 2 3


А-П

П-Я