https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/uglovie/90na90/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Иные служанки, похожие на дрессированных обезьянок, сидели, звеня украшениями, прямо на полу вокруг ложа своей госпожи, перешептываясь и забавляясь концами ее циклы.
Эта еще красивая, тридцатисемилетняя женщина, изнеженная, ленивая телом и умом, была склонна к грезам и различного рода мистификациям. Увлекая мужчин намеками и обещаниями, она вовсе не спешила удовлетворить их страсть. Супружеская измена привлекала ее своей пикантностью, но, когда она думала о сложностях, сопряженных с этим, ей становилось скучно. Антонина не обладала достаточной энергией, чтобы плести интриги. Вот и теперь, в разгар трапезы, поднеся диатрету к губам, она направила в сторону Флавия долгий, томный многообещающий взор улыбающихся карих глаз, и ее подведенные антимонием брови изогнулись. Юлий со спокойной улыбкой выдержал этот взгляд и продолжил свой рассказ. Антонина глубоко вздохнула и вытянула более соблазнительно свою полноватую ногу с трепещущей прозрачной тенью на обнажившемся бугре с мелкими синеватыми прожилками. Она вновь взглянула на Юлия, ожидая, что он смутится. Но префект неплохо знал ее повадки и вновь лишь улыбнулся. Измена не входила в характер их общения, хотя ему и нравилась ленивая восточная нега жены Тиберия и ее медленные жесты, подобные движениям объевшейся кошки.
Взяв с блюда горсть оливок, Антонина стала бросать их одной из невольниц. Та принялась умело их ловить ртом под рукоплескания других рабынь. Светловолосая девушка с рассыпавшимися по лицу тонкими прядями оставила амфоры и, изгибая тонкий стан, потянулась к тяжелой бронзовой люстре, украшенной львиными пастями. Триклиний ярко и ласково осветился, выявились бледные причудливые фрески. Складки тяжелой златотканой занавеси, скрывающей выход в портик, наполнились ночным ветром… Сияли и тонко позванивали украшения девушек… Одна из них, с огромными изумрудными глазами и тонкими руками, похожая на дивное насекомое, гладила павлиньим пером улыбающееся розовое лицо своей хозяйки… Антонина лениво раскинулась на ложе, продолжая свой разговор с Юлием.
Яркий свет был сигналом. В столовую впорхнули женщины в прозрачных развивающихся одеждах, с обнаженной грудью. Волосы их были гладко расчесаны гребнями и спускались едва ли не до пола. Послышались звонкие переливы греческих лир и томные вздохи флейт. Покачивая бедрами, танцовщицы обошли вокруг ложа, чуть приподнимаясь на мыски и пробегая теплыми пальцами по грудям подруг.
В это время произошла смена блюд: внесли фрукты и подогретые напитки. Амфоры с эмалью заменили изящные сирийские сосуды. Женщины разделились: одни уселись на пол, продолжая играть незамысловатую мелодию, другие все быстрее и быстрее понеслись по кругу, изгибаясь, кружась, как бы заворачиваясь в летящие одежды и локоны… Все новые и новые женщины появлялись из разреза занавесей и присоединялись к танцовщицам и музыкантам… Сладострастный, порочный вихрь носился в триклинии под крики, звон и хохот цистр, тамбуринов и флейт. Даже изящные невольницы вскочили с мозаичного пола и, выдергивая из причесок шпильки, с разметавшимися волосами влились в поток танца…
Внезапно погас свет, и в триклиний вошли мускулистые обнаженные невольники с факелами в руках, дым от которых поднимался к потолку. Музыка постепенно стихла, и женщины, покачиваясь и сбиваясь, нетвердыми шагами двинулись к выходу под усталые вздохи флейт. Опьяненный Юлий тяжело поднялся с ложа и несколько раз ударил в ладоши, выказывая свое восхищение.
Префекта проводили в одну из кубикул, где его ожидало покойное ложе, окутанное розовым ароматом, лившимся из глубоких ниш.
Антонина велела девушкам поддерживать ее и в сопровождении рабов с факелами устремилась на свою половину.
Дом засыпал. Ночное спокойствие нарушали лишь шаги невольников в триклинии, стук посуды и металлический звон ключей…
Чистое, освежающе прохладное утро, подобно лилии, распускало свои лепестки под хрустальным, восхитительной прозрачности небом Остии. Как легкая цикла женщины, едва скрывающая ее наготу, клубился туман, рассеиваясь от прикосновений восходящего Хепри, чьи лучи золотыми тропинками бежали в рощах.
У дверей дома, где провел короткую ветреную ночь Флавий, его уже ожидала двухколесная повозка, запряженная белыми лошадьми, с ауригой-африканцем в золотых запястьях и кольцах. Его обнаженный торс блестел, как антрацит.
В сиянии утра Флавий спустился со ступеней, влез в цизий, и белые лошади помчали его к порту, где еще не было дневного оживления или усталого гула вечера, обморочного от жары.
В лучах восходящего солнца Юлий с отрешенной улыбкой вспоминал прием Антонины и прогулку в глубине сада в зеленых предутренних сумерках об руку с клиентом Тиберия, астрологом. Этот горбатый старец обладал удивительно ясным разумом, светившимся в его голубых слезящихся глазах. Они прогуливались среди мокрых роз, лилий, просыпающихся гиацинтов, и острый ракушечник скрипел под их сандалиями. Астролог вещал о скорой гибели императора. Будто бы Минерва, которую Домициан суеверно чтил, открыла ему, старцу, что не в силах более оберегать императора – могучий Юпитер отнял у нее оружие. Несколько месяцев над Римом сверкают молнии, и город только об этом и говорит. Равнодушно слушал префект эти предсказания старика, но душа Юлия встрепенулась, когда прорицатель стал читать поэму Вергилия; очень любимую им, и молодой римлянин пожалел, что не беседовал с астрологом накануне.
Они расстались, когда оранжевые мазки солнца легли на капители портиков, и Флавий одарил старика несколькими ассами.
Синее, будто нарисованное, море лежало перед ним. Префект ступил на борт актуарии, и легкое судно, покачиваясь, красиво вошло в дельту Тибра. Скоро, очень скоро вдали откроется величественный дымчатый Рим, центр могучей империи!.. Стоя на носу корабля под порывами ветра, Юлий, томимый бессознательным предчувствием, приложил руку к груди… Но этот жест тотчас напомнил ему прекрасного сирийца, который точно таким же жестом обычно прикрывал свой амулет. И он сейчас рядом с Юлией, в ее объятиях!
ГЛАВА 3
Накаленный майской жарой воздух сушил губы, и Юлий поминутно смачивал их слюной. У бортов пенился Тибр, извиваясь сильным телом в солнечном сиянии. На темной, выжженной солнцем зелени, резко и четко выделяясь, белели виллы богатых граждан. Тонкие, как свечи, кипарисы тянулись в синее безоблачное небо, поодиночке и изогнутыми рощами очерчивая впадины и возвышенности Аругорья, где вдали, сливаясь с небом, синели очертания гор. По обоим берегам Тибра раскинулись пастбища со стадами овец, возделанные земельные участки, пересеченные узкими каналами с синей, словно небо, водой. Богатые виллы, сабинян стряхивали рассветную прохладу и погружались в душную дрему, в то время, как слуги гнали на луга скот, а рабы, голые по пояс, обливаясь потом, рыли каналы.
Уже ощущалась близость Рима. От поместий тянулись желтые извилистые дороги, то появляясь, то исчезая в кустах. Различного рода повозки шумно, в столбах пыли двигались в столицу: груженые двухколесные карпенты, рэды, запряженные мулами цизии, в которых катили молчаливые и надменные граждане; в бастернах путешествовали вольноотпущенники, с гордостью посматривая на рабов в полях; из открытых и закрытых носилок сквозь блестящие слюдяные оконца порой виднелись приятные лица матрон. Чем ближе была столица, тем оживленнее становились дороги, кое-где, подобно Аппиевой, мощеные черными плитами из лавы.
Поднялся ветер, по небу потекли полупрозрачные взъерошенные облака, их странные очертания напоминали изящных фламинго. Распустив парус, актуария неслась среди скопления остальных судов, идущих в том же направлении, и кормчий в красной шапке, напрягая мускулы, с трудом поворачивал руль. Купеческие суда, заполненные разнообразными товарами, гиппагоги, предназначенные для перевозки животных, триремы, полные пассажиров и груза, афракты, фазены – все это кипело и двигалось под цветными парусами. К кораблям примыкали барки с причудливыми фигурами на корме, заполненные путешественниками. Меж судов шныряли лодки рыбаков и продавцов плодов, которые громко кричали о своем товаре и осыпали друг друга бранью, если один у другого перехватывал покупателя.
С неприязнью и удивлением глядел Флавий на всю эту сутолоку, ему было непонятно, откуда взялись все эти многочисленные корабли, словно в беспокойном сне поднявшиеся из желтых, кипящих вод Тибра.
Потянулись селения с серыми приземистыми домами, орошаемые виноградники, поля, где погонщики-даки понукали быков. Толпы людей двигались по дорогам: мелкие ремесленники, городская беднота, вольноотпущенники с разного цвета кожей, иные из них везли на грубых повозках свои семьи и имущество. Группы кочевников, исчезавшие порой в выжженных солнцем кущах, направлялись к столице, точно болезнью пораженные всеобщим стремлением в Рим. Белозубые дикари были вооружены длинными ножами, а женщины, трепеща монистами, под звон тимпанов плясали перед повозками и хватали на лету мелкие монеты. Иногда в жарких лучах сверкал сестерций, и самая проворная ловила подарок. Тяжело дыша, со смеющимися лицами, придерживая руками пышные груди, женщины убегали в розовую стволистую тень.
Попутчики Юлия, сгрудившись на корме, стали громко обсуждать недавнюю гибель Флавия Клемента, сильно взволновавшую всю Империю. Не было сомнений, что этот человек пал от руки Домициана Германика. Свирепый и мнительный император дошел до того, что убил своего двоюродного брата едва ли не в его консульство!
– В Риме жестокие нравы, – говорил один толстый маленький италик в простой тунике, но дорогих красных сандалиях с золотой застежкой в виде солнца. – Скоро граждан станут резать прямо на улице по самому ничтожному поводу, как этого ленивого Клемента!
– Но сыновей родственника император взял под свою опеку, – возразил ему подрумяненный эрарный трибун, костлявый, коротко стриженный, с выпученными глазами в обрамлении голубоватых век.
– Хо-хо! Что ты говоришь! Опеку! – набросился на него италик. – Хотел бы ты своим детям такую опеку добровольно?.. Нет, вот что я вам скажу, граждане – свирепость императора до добра не доведет. Эта свирепость убьет и Рим, и Империю, и нас с вами, и самого Германика!
– Рим вечен, и, как вечный город, он переживет все, – спокойно сказал грек, так плотно завернувшийся в паллиум, что ткань натянулась на плечах.
Италик даже не удостоил его взглядом:
– А эти немыслимые издержки на постройки, золотые статуи на Палатине в его честь, повышенное жалованье солдатам, почитающим его! А зрелища!
– Но ведь ты сам спешишь на зрелища, – заметил с усмешкой грек.
– А почему нет! Я люблю игры и гладиаторские бои в амфитеатре. Зачем отрицать очевидное? – италик подмигнул. – К тому же, говорят, что на этот раз биться будут не только дикари-мужчины, но и девы!
Так вот оно что! Зрелища! Они говорят о зрелищах и жаждут их, будто им мало крови. Домициан устраивает роскошные игры. Амфитеатры и цирки наполняются ревущей, раздраженной видом агонии и ужаса толпой. Она требует от бойца с потемневшим от крови мечом смерти побежденному. Гладиатор поворачивается к императорскому ложу, глаза их встречаются, и тогда император медленно, с наслаждением подает знак. Даровать жизнь!.. Под одобрительные клики и призывы богов истекающего кровью гладиатора уносят в сполиарий, где, возможно, убивают ударом в грудь. Молодых бойцов Домициан отдавал в обучение не только к ланистам, но и, в подражание Цезарю, в именитые дома всадников. Достоинства и пороки смешивались в сердце этого человека. Казалось, он не принадлежит себе – в такой зависимости был император от своих страстей!..
Цирк волнуется, залитый кровью ретиарий белеет в свете факелов. С желтых клыков зверей капает слюна… Зрелища! Да! Народу нужны зрелища и хлеб. Солдатам – война. О, Юпитер!.. Прекрасный город, его сады, арки, портики, цирки, Капитолий; храмы, где, подобно видениям, беснуются в священной пляске жрицы; колонны, библиотеки, все это розовое дымное сияние – все, все плывет в крови, и кровь проникает в мелкие трещины божественных статуй. Рим, сосредоточение культур Востока и Запада, мистическая атмосфера греческих, египетских, римских, сирийских и западных культов, отвлеченных, чистых, лишенных человеческих страстей богов.
Что значишь ты, Рим, перед гладиатором с обнаженным клинком и лоснящимся бронзовым торсом, у ног которого простерт менее удачливый раб!..
Просвещенный Рим, что ты перед злобной улыбкой императора?..
Флавий стиснул зубы. Ненависть была в его думах, и настроение, близкое к отчаянию. Он, сильный, могучий, прекрасный Юлий, скоро взойдет на Палатин и поклонится Германику.
Шум голосов отдалился, теперь патриций слушал только звон канатов и обрывки приказаний капитана. Выпрямившись во весь свой рост, префект смотрел прищуренными глазами на подымающееся впереди видение в бликах реки. Он молча, без улыбки, ждал свидания с городом, который сулил ему много наслаждений. Город, о котором он мечтал все эти месяцы, и который теперь, вблизи, стал ему так ненавистен.
В огромной круглой зале со стройными колоннами и полом из редкого лунного камня собрались придворные и приближенные императора. Речь здесь лилась свободно, и мысли, угодные императору, высказывались громко, ведь прекрасная акустика приемных залов дворца Цезарей способствовала тому, чтобы подобострастные речи были услышаны Домицианом. Впрочем, собравшиеся здесь не были пустым скопищем, в огромном зале образовалось несколько кружков, где велись замысловатые беседы. Некоторые придворные переходили от кружка к кружку, бросая несколько остроумных фраз и тем самым легко изменяя ход споров. Таков был консуляр Цивика Клемент, весельчак и баловень судьбы. Его огромное неиссякаемое богатство позволяло ему получать удовольствие от жизни, не сдерживая своих буйных фантазий. Выходки консуляра поражали даже Рим, привыкший к расточительству.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


А-П

П-Я