установка сантехники 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

В двух милях от них на горизонте паслось дикое стадо.
Край Доний.
— Ай-я, — сказал один из конвойных, когда они остановились дать коням отдых. — Я возьму себе землю прямо здесь, когда нас станут наделять. Завидное будет поместье!
— Не спеши пока продавать то, чем владеешь в Баромме, друг, посоветовал ему гонец. — Мне сдается, что север и через десять лет ещё не будет заселен.
— Почему это?
— Из-за туземцев, ясное дело. Пока последние из них не полягут, вплоть до грудных ребят, мы так и будем всякий час опасаться смерти.
— Хо, послушайте-ка…
— Нет, это ты меня послушай, — поднял палец гонец. — Не хочу тебя обижать, но ты же больше сидел в гарнизоне, так ведь? А я был в бою. Кому и знать, как не мне. — Они не устоят, — сказал другой кавалерист. — Я был на хозенской войне. Мы думали, те племена тоже никогда не сдадутся. Рахан, тот не видел войны, кто не стоял перед тысячью размалеванных дьяволов, готовых ринуться в смертный бой! А три года спустя я уже спал с самой славной коричневой бабеночкой, которая только может украсить травяную хижину. И мне было жаль, когда вышел мой срок.
— Так вот, я тебе скажу про здешних женщин, — не уступал гонец. — Они тоже хороши — для ученья. Как поймаешь её, становись в позицию и стреляй.
— Да, они тут злюки.
— Послушай-ка дальше. Мне многие мужики рассказывали, а кое-что я видел своими глазами. Здешняя «кошка» так и норовит тебя убить. Приставь ей нож к горлу — и она полезет на него, визжа так, будто ей в радость умереть, лишь бы перед этим выцарапать тебе глаза. Хоть ты её бей, хоть в клетку сажай, хоть содержи как королеву — все равно будет драться. Можешь её связать — а когда ляжешь сверху, она лбом стукнет тебя по носу или вырвет у тебя зубами кусок мяса. Способ один — оглушить её дубиной или хлестать до тех пор, пока она и пальцем не сможет пошевелить. А тогда какой с неё толк? Все равно что труп, верно? Господин мой, — воззвал он к Сидиру, — нельзя ли доставить сюда приличных арваннетских шлюх?
Конвоир запустил пальцы в волосы, не покрытые шлемом, и недоуменно сказал:
— Но ведь все — и торговцы, и другие — говорят, что тут-то самые шлюхи и есть и девчонки спят с мужиками просто ради удовольствия.
— Мы захватчики, — сплюнул гонец. — В этом вся разница. Цивилизовать северянина — все равно что скорпиона приручить. Одно только остается извести их под корень.
— А что скажет воевода? — спросил капрал. Сидир слушал их, все больше темнея лицом.
— Это свирепый народ, — медленно ответил он. — Но я тоже бывал на многих войнах и много читал о войнах прошлого. Почти все народы клянутся воевать до последнего, но никогда не держат своей клятвы. А уж стоять до последней женщины и ребенка — в этом никогда никто даже не клялся. — Он встал с земли, где сидел, скрестив ноги. — Поехали дальше.
К вечеру они прибыли на место осады, в нескольких милях от реки. На поляне размером с парадный плац возвышался утес из тускло-желтого известняка, круто вздымавшийся над пологим ступенчатым подножием. Пустая поляна свидетельствовала в пользу солдат: они подобрали всех убитых и раненых, оставшихся после нескольких неудачных атак. Порой на вершине утеса между камнями мелькала чья-то голова, порой сверкало на солнце оружие. Но тишины ничто не — нарушало. Даже отзвуки жизни полка терялись в этой тишине; оружие и знамена казались бесконечно малыми под высоким небом.
— Я предложил им самые выгодные условия, которые мог бы одобрить командующий, — сказал полковник. — Обещал поместить их в резервацию, обеспечить всем необходимым, оставить им пару заложников, чтобы они могли доверять нам. Когда мой парламентер кончил говорить, они пронзили его стрелой. Под флагом перемирия! Не будь мы нужны в других местах, я охотно продержал бы их здесь, пока голод и жажда их не прикончат.
— Может быть, сработает другой способ, — сказал Сидир. — Разделяю ваш гнев, полковник, но мы не можем бросить людей в бой только лишь ради мщения. Очевидно, понятие переговоров им чуждо. Зато им знакомо, что такое сделка, — ведь в мирное время они торгуют. Я задумал провести один опыт.
Саперы смастерили из нарубленных веток, связок травы и кольчуг щит, который держали перед Сидиром. Он подошел к утесу и крикнул в рупор:
— Нет ли среди вас Доний из Хервара?
В течение минуты он слышал только биение собственного сердца и далекий напев ветра. Потом мужской голос спросил с акцентом по-арваннетски:
— Кто спрашивает?
— Командующий армией. Я познакомился с ней, когда она была на юге — я, Сидир из клана Халифа. Здесь ли она и согласна ли говорить со мной?
— Ее здесь нет, и, думаю, она не стала бы говорить с тобой. Сидир перевел дыхание, и пульс его забился медленнее. «Ну что ж, вернусь обратно в ставку».
— Слушайте меня, — снова заговорил он. — Вам не вырваться отсюда. Мы знаем, что у вас мало продовольствия. С вами ваши жены, сыновья, дочери, родители. Неужели вы обречете их на смерть среди голых камней?
— Лучше здесь, чем у вас в загоне.
— Слушай меня. Разве ты скотина, а я мясник? Мы оба мужчины. Я хочу передать твоему народу свое послание, послание доброй воли, и потому говорю вам: вы свободны. Оставьте при себе оружие, и мы вернем вам лошадей. С одним условием: вы должны уйти отсюда, отправиться на запад и говорить всем, кого встретите: Сидир придет в любое место, какое назначат северяне, чтобы говорить о мире.
«Скажите это Донии…»
Помолчав, рогавик ответил:
— Мы должны подумать.
Солнце село, померк последний оранжевый луч, и на востоке проглянули звезды, когда тот же голос объявил:
— Мы согласны. Ждите нас.
В прохладных синих сумерках мелькали ласточки, подвывали койоты. Рогавики казались Сидиру тенями, пока не вышли на свет факелов, которые держали над головами стоящие в две шеренги солдаты. Впереди шел седой человек — как видно, тот, что говорил, и с ним высокая женщина, оба в одежде из оленьих шкур и без страха на лице. За ними следовали другие мужчины и женщины, молодые и старые, подростки, дети, которых вели за руку — некоторые тихонько плакали, другие молчали, тараща глазенки, — и грудные младенцы на руках, и нерожденные в чреве матерей, всего около двухсот человек.
Сидир двинулся им навстречу между рядами пик и кожаных нагрудников, радостно протягивая руку.
— Добро пожаловать! Я здесь самый старший…
— Йа-аа! — И двое шедших впереди бросились на него. В руках у них блеснули ножи.
Остальные рогавики напали на солдат справа и слева.
Неожиданность этого ошеломила всех. Сидир едва успел выхватить пистолет. Он застрелил мужчину, но женщина убила бы его, если бы ближний солдат, опомнившись, не разнес ей голову алебардой. Кругом кипел хаос. Не было почти ни одного взрослого рогавика, будь то мужчина или женщина, которому перед смертью не удалось бы убить или тяжко ранить хотя бы одного солдата.
Сидир не в силах был упрекнуть своих людей за то, что они потом перебили детвору — как если бы они поступили так с гаденышами гремучих змей. Разве что немногим удалось ускользнуть в суматохе.
Глядя в тусклом свете фонаря на своих мертвых воинов, Сидир с тоской спрашивал себя: неужто все рогавики и вправду безумны от рождения? И ничего больше не остается делать, как только искоренить их всех до единого?
Глава 15
Через три дня после отъезда с подворья Темный Вереск Джоссерек и Дония встретились с её сообществом.
По мере приближения этого события на сердце у Джоссерека становилось все тяжелей. Сразу же после того как он с помощью огня отбросил назад шайку разбойниц, он стал чувствовать, что его спутницы едва терпят его. Ни разу с тех пор как он мальчишкой стоял перед судьями в Ичинге, не испытывал он такой отчужденности других людей. Уж лучше ненависть, чем это. Он стиснул зубы и молча делал свое дело. На подворье можно будет спросить дорогу, разжиться продовольствием и отправиться домой.
Однако на второй вечер Крона стряхнула с себя свои думы и ласково заговорила с ним. На третий и четвертый день она почти не расставалась с ним и Донией — сначала погруженная в себя, потом разделившая их возродившуюся дружбу. На пятый день они приехали в Темный Вереск, и ночью Дония пришла к нему.
Утром шестого дня они распростились с хозяевами подворья и с наставницей. Оба поцеловали её — у рогавиков это значило больше, чем где-либо в других краях, известных Джоссереку. Луна теперь была в третьей четверти, и они, путешествуя по равнине вдвоем, не знали мрака до самого сна.
На седьмую ночь Дония была неспешнее и нежнее, чем обыкновенно. Она то и дело ласково посмеивалась, приподнималась на локте, подставив лицо звездам, улыбалась Джоссереку, гладила его бороду. Судя по тому, что им сказали в Темном Вереске, назавтра они должны были встретить охоту Совиного Крика. Джоссерек неуклюже попытался сказать ей что-то вроде «я твой и навсегда останусь твоим», но она заставила его умолкнуть всегдашним способом, против которого он не мог устоять. Он не знал, способна ли она или кто-либо из её народа чувствовать к другому человеку то, что он теперь чувствовал к ней.
На рассвете они тронулись в путь и ехали быстро, в молчании, по прохладной, продуваемой ветром солнечной равнине, покрытой тенями облаков. На взгорьях темнели сосновые рощи, на склонах плясали березы, на черничных болотах грустили ивы, серебристо-зеленый дерн обрисовывал округлость земли. Потоки тепла поддерживали в воздухе парящего орла, на скале грелась рысь, дикий жеребец с развевающейся, как знамя, гривой вел куда-то своих кобылиц, и жизнь более мелких созданий кипела вокруг на миллион разных ладов. Как наслаждаются они все своим летом, пока оно длится!
Однажды они увидели вдалеке всадников. Часовые, высматривающие захватчиков, решила Дония. В Темном Вереске им сказали, что враг рыщет повсюду. Один отряд прошел здесь полдня назад, но отступил перед превосходящими силами сообщества Доний. Она выругалась/ узнав, что солдаты слишком хорошо обучены, чтобы их можно было истребить целиком, и после схватки легко ушли от погони на своих более мощных конях.
— Разве ты не хочешь узнать последние новости? — спросил Джоссерек, видя, что Дония не свернула с пути.
— Мы скоро приедем к своим.
В полдень они увидели цель своего путешествия: шатры, телеги, лошади, люди стояли лагерем вокруг заросшего лилиями пруда.
— Так и есть, они объединились ради безопасности, как мне и говорили, — произнесла Дония. — Совиный Крик, Дикое Ущелье, Росный Дол — хай-а! — Она галопом пустилась вперед.
Стан был полон народу. Почти все охотники сегодня остались здесь. Все разделывали недавнюю добычу, готовясь тронуться дальше. Джиссерек заметил, что работают они поодиночке или семьями на некотором расстоянии друг от друга. На них с Донией взглядывали лишь мельком и здоровались сдержанно, несмотря на его чужеземный облик и её долгое отсутствие. Разумелось, что, если прибывшим нужна помощь или общение, они сами обратятся к кому нужно, а навязываться невежливо. В сообществе Приют Ворона их принимали по-другому, но там другой была и ситуация, и обстоятельства их появления. Здесь, среди своих, Дония ни с кем не останавливалась поболтать, да никто и не ожидал от неё этого.
У своего шатра она натянула поводья. Он был больше и красивее других из промасленного шелка, а не из кожи. На шесте развевалось знамя серебряная сова на черном фоне. Вся семья трудилась на воздухе — кто снимал шкуры, кто потрошил, кто скреб кожи, кто стряпал на костре, кто складывал пожитки; несколько мальчишек упражнялись в стрельбе из лука — не из коротких, как у всадников, а из длинных, боевых; дети поменьше присматривали за совсем маленькими. Тут же валялись собаки, грозно смотрели со своих насестов соколы.
Было довольно тихо. Вблизи Джоссерек увидел, что люди переговариваются, подметил усмешки, оживленные жесты — но шум и суета, свойственные дикарям, отсутствовали. Слепой лысый старик, сидя на складном стуле, перебирал струны змееобразной арфы и пел для работающих все ещё сильным голосом.
Он прервал пение, когда подъехали путники, слыша внезапную перемену. На какой-то миг молчание распространилось от него на всех, как круги от брошенного в пруд камня. Потом лениво поднялся высокий мужчина. Он занимался грязной работой и был обнажен. В его рыжеватых волосах и бороде уже пробивалась седина, но телу не могло быть более тридцати лет — его портил лишь рубец на правом бедре.
— Дония, — очень тихо произнес он.
— Ивен, — ответила она и спешилась.
Ее первый муж, вспомнил Джоссерек.
Дония с Веном взялись за руки и с минуту смотрели друг другу в глаза. Семейство расступилось, пропуская вперед самых близких: мужа Олово, часто ездившего за металлом в Рунг, крепкого и светловолосого; мужа Беодана, заметно моложе Доний, худого и темного для северянина; мужа Кириана, заплетающего рыжие волосы в косички, всего на год старше первенца Доний. Младшие дети пользовались правом первыми обнять и поцеловать мать: четырехлетняя Вальдевания, семилетняя Лукева, одиннадцатилетняя Гильева. Сын Фиодар, пятнадцати лет, мог подождать, как и сын Згано с женой и малым ребенком.
Джоссерек, видя, как наконец Донию, гордую и радостную, окружила вся семья, вспомнил миф Кошачьего океана об эле — дереве, плоды которого представляют собой Семь Миров. В конце времени ураган Гидрун сорвет их всех с ветвей.
Кириан выпалил:
— Нам что, ждать заката, чтобы ты позвала нас домой? А Дония, смеясь, ответила:
— Да, слишком уж медленно движется огненное колесо. Но погоди, пусть обернется ещё раз-другой…
Остального Джоссерек не понял.
Беодан ласкал её, стоя сзади и запустив руки ей под рубашку. Того, что говорил он, Джоссерек тоже не понял, но она ответила «р-р-р», словно счастливая львица.
«Да — я читал, и мне говорили, — вспомнил киллимарайхиец, — здесь каждая семья, поколение за поколением, говорит на своем наречии, и наконец у неё вырабатывается настоящий язык, совершенно не понятный тем, кто ей не сродни». Джоссерек не представлял себе, что это ранит его так сильно.
Осознав наконец, что Доний не было дома целую четверть тяжелого года и она тоже не знала, кого из родных застанет в живых, Джоссерек не мог не сознаться, что все ведут себя очень сдержанно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29


А-П

П-Я