https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_kuhni/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Скорроган, сын Валтама, вышел из кабины корабля. Он почувствовал озноб и поплотнее завернулся в мех. Сконтар был холодной планетой.
Его ждали вожди. Скорроган принял позу безразличия, но в душе вздрогнул: быть может, его смерть тоже стоит в этой напряженно молчащей группе? Он был уверен в немилости, но не знал…
На встречу прибыл сам Валтам. Его седая грива развевалась на ветру, золотые глаза светились в наступающей тьме зловещим блеском, в них читалась плохо скрываемая ненависть. Рядом стоял наследник трона Тордин; в пурпуре заката острие его копья казалось смоченным кровью. Вокруг ждали вельможи всего Сканга, маркграфы Сконтара и других планет, поблескивали шлемы и кирасы лейб-гвардии. Лица находились в тени, но от фигур исходили враждебность и угроза.
Скорроган подошел к Валтаму, взмахнул в знак приветствия копьем и наклонил голову. Настала тишина, только ветер подвывал и нес снежные облака.
Наконец Валтам заговорил. Он обошелся без вступительных приветствий, и слова его прозвучали словно пощечина.
— Значит, ты вернулся, — сказал он.
— Да, господин мой, — Скорроган силился совладать с голосом. Это получалось у него с трудом. Он не боялся смерти, но тяжесть осуждения болезненно давала.
— Как уже известно, и я должен с сожалением донести, миссия моя не имела никакого успеха.
— Известно, — холодно повторил Валтам. — Мы видели телерепортаж.
— Государь мой, Кундалоа получит от соляриан неограниченную помощь. Но Сконтару отказано во всем. Никаких кредитов, никаких технических советников, туристов, торговли, — ничего.
— Нам это ясно, — сказал Тордин. — Ты и был послан, чтобы помощь эту получить.
— Я пробовал, господин мой, — безразлично ответил Скорроган. Он говорил, поскольку надо было что-то сказать, но извиниться? Нет! — Соляриане испытывают к нам инстинктивную неприязнь; отчасти потому, что питают слабость к Кундалоа, а отчасти — из-за того, что мы так сильно отличаемся от них.
— Отличаемся, — раздраженно признал Валтам, — но раньше это не имело особого значения. А сейчас даже мингониане, которые еще меньше похожи на людей, получили от соляриан неограниченную помощь. Такую же, какую получат вскоре на Кундалоа, и на которую мы рассчитывали. Мы стремимся, — продолжал он, — к наилучшим отношениям с сильнейшей культурой Галактики. Мы могли бы добиться этого, и даже гораздо большего. Мне известно, какое настроение царило в Объединенных Республиках. Они были готовы придти к нам с помощью, прояви мы хоть немного доброй воли к сотрудничеству… — его голос сломался и замер в посвистах ветра.
Через минуту он заговорил снова, голос его дрожал от бешенства.
— Я послал тебя, моего личного представителя, чтобы ты получил столь великодушно жертвуемую помощь. Я верил тебе, я был уверен, что ты отдаешь себе отчет в бедственности нашего положения… Тьфу!.. — он с отвращением сплюнул. — А ты все время вел себя нагло, бесцеремонно, грубо. В глазах всех соляриан ты оказался воплощением тех черт, которые они в нас ненавидят. Ничего странного, что нам отказали. Счастье, что не объявили войны!
— Еще не поздно, — сказал Тордин. — Мы можем послать другого…
— Нет, — Валтам вздернул голову с гордостью и высокомерием, свойственным расе, для которой в делах честь была важнее жизни. — Скорроган был нашим полномочным послом. Унижаться перед все Галактикой, оправдываясь невоспитанностью посла, мы не будем. Нам придется обойтись без соляриан.
Снег пошел гуще, облака закрыли почти все небо. В одном только месте блестело несколько звезд. Мороз становился лютым.
— Такова цена чести! — печально сказал Валтам. — Сконтар голодает, и солярианские продукты могли бы вернуть нас к жизни. Мы ходим в лохмотьях — соляриане прислали бы одежду. Наши заводы или уничтожены, или устарели. Наша молодежь вырастает совершенно незнакомой с галактической цивилизацией и технологией — соляриане прислали бы нам оборудование и инструкторов, помогли бы в освоении. Они бы прислали нам учителей, перед нами распахнулся бы путь к величию… Но теперь поздно, — он уперся в Скоррогана взглядом, полным удивления, печали, растерянности. — Зачем ты это сделал? Зачем?
— Я сделал все, что мог, — сухо ответил Скорроган. — Если я не годился для этой миссии, надо было отправить кого-нибудь другого.
— Ты подходил, — сказал Валтам. — Ты был лучшим нашим дипломатом. Твой опыт, твое понимание несконтарианской психологии, твой выдающийся ум делали тебя незаменимым во внешних отношениях. И вдруг, в таком простом, очевидном деле… Но довольно об этом! — Голос его перекрыл рев метели. — Нет более моих милостей на тебя! Сконтар будет уведомлен о твоей измене!
— Милостивый государь, — простонал Скорроган ломающимся голосом. — Я снес твои слова, за которые любой другой заплатил бы поединком и смертью. Но не вели мне слушать дальше. Позволь мне уйти.
— Я не могу лишить тебя твоих родовых привилегий и титулов, — изрек Валтам. — Но роль твоя в имперском совете завершена, и не смей отныне показываться ни во дворце, ни на официальных церемониях. И я сомневаюсь, что теперь у тебя будет много друзей.
— Возможно, — ответил Скорроган. — Я сделал все, что было в моих силах, но теперь, после всех нанесенных оскорблений, я не стану ничего объяснять, хотя бы и мог попытаться. Что же касается будущего Сконтара, то я бы мог посоветовать…
— Довольно, — заявил Валтам. — Ты уже причинил достаточно вреда.
— …обратить внимание на три вещи. — Скорроган вознес копье в направлении далеких сияющих звезд. — Во-первых, помните об этих солнцах. Во-вторых, о том, что делается здесь, у нас, например, о трудах Дирина в семантике. И наконец, оглянитесь вокруг. Посмотрите на дома построенные вашими отцами, на одежду, которую вы носите, вслушайтесь в собственный язык. И через пятьдесят лет вы придете ко мне… придете просить прощения!
Скорроган закутался в плащ, поклонился Валтаму и большими шагами направился через поле к городу. Вслед ему смотрели с горечью и недоумением в глазах.
В городе царил голод: следы его читались всюду — в позах измученных и отчаявшихся, скучившихся вокруг костров и неуверенных в том, переживут ли они зиму. На мгновение Скорроган задумался: «Сколько же из них умрет?» Но он не нашел в себе мужества додумать эту мысль до конца.
Он услышал чье-то пение и задержался. Бродячий бард, из города в город идущий в поисках подаяния, медленно шел по улице, и его истлевший плащ лохмотьями развевался по ветру. Иссохшими пальцами он касался струн и голосом выводил старинную балладу, в которой заключена была вся жесткая мелодичность, весь звучный, железный звон древнего языка, языка Наарайму на Сконтаре. Невеселого развлечения ради Скорроган мысленно перевел две строфы на земной:

Крылатые птицы войны
В диком полете
Будят мертвую зиму
Жаждой морского пути.


Милая моя, пришло мое время,
Пой о цветах,
Чудеснейшая, когда прощаемся.
Не болей, любимая моя.

Ничего близкого. Исчез не только металлический ритм резких, твердых звуков, не только стерлась связь рифм и аллитерации, но, что еще хуже, в переводе на земной это оказалось почти бессмыслицей. Не хватало аналогий. Как можно, например, передать, полное бесчисленных оттенков значения, слово «винкарсраавин» выражением «прощаемся»? Слишком разнятся для этого образы мышления.
Может быть, именно здесь крылся смысл отповеди, данной им высочайшим вождям. Но они не поймут все равно. Не смогут понять. И он остался теперь один перед лицом надвигающейся зимы.

Валка Вахино сидел в своем саду, купаясь в потоке солнечных лучей. Теперь ему редко выпадала возможность для алиакауи — какой бы тут подобрать земной термин? «Сиеста»? Не совсем точно. Кундалоанец отдыхал, но никогда не спал после полудня. Он сидел или лежал во дворе, и солнце проникало вглубь его тела или омывал его теплый дождь. Он позволял мыслям течь свободно. Соляриане называли это сном наяву. Но на самом деле, в земных языках не нашлось бы точного слова, чтобы выразить… что? Что соляриане в любом случае не в состоянии были понять…
Временами Вахино казалось, что он уже давным-давно, много веков, не отдыхал. Тяжелые обязанности военной поры, потом изматывающие путешествия на Землю… Теперь же Великий Дом нарек его Верховным Советником в представлении, будто он понимает соляриан лучше, чем кто-либо в Лидзе.
Возможно. Он много времени провел среди них, любил их. Но… Ради всего святого: как они работают! Словно постоянно боятся опоздать! Можно подумать, что они одержимы злыми демонами.
Конечно, промышленность нужно восстанавливать, нужно реформировать устаревшие методы, иначе никак не получишь столь желанные богатства. Но, с другой стороны, какое это блаженство лежать в саду, смотреть на крупные золотистые цветы, вдыхать воздух, полный несказанного аромата, слушать пение насекомых и размышлять над новым стихом, который складывается в голове!.. Солярианам трудно понять народ, в котором каждый — поэт. Ведь даже самый глупый и необразованный кундалоанец мог, вытянувшись на солнце, слагать поэмы. Что ж, у каждого народа свои способности. Разве можно сравниться с изобретательским гением людей?
В голове Вахино рождались звучные и напевные фразы. Он подбирал их, отшлифовывал, отрабатывал каждый звук, с растущим удовлетворением компонуя единое целое. Да, так будет хорошо. Это запомнится, это будут петь и через сто лет. Валка Вахино не будет забыт. Кто знает, не назовут ли его мастером стихосложения — Алиа Амаути каунанрихо, валапа, вро!
— Простите за беспокойство! — тупой металлический голос, казалось, заскрежетал прямо в мозгу. Нежная ткань поэзии распалась и унеслась в мрачные бездны беспамятства. Несколько мгновений Вахино не ощущал ничего, кроме невосполнимой утраты.
— Еще раз простите, но вас хочет видеть мистер Ломбард. — Звук исходил от робопосыльного, подарка самого Ломбарда. Вахино уже давно раздражало это устройство из блестящего металла, установленное среди старых камней и скульптур. Но он боялся нанести обиду, да и штуковина оказывалась иногда полезной.
Ломбард, шеф солярианской комиссии помощи, был самым важным человеком во всей системе Аваики. И Вахино оценил его деликатность: вместо того, чтобы послать за ним, он явился сам. Только почему именно сейчас?
— Скажи мистеру Ломбарду, что я сейчас приму его.
Сперва ему надо было что-то накинуть на себя: в противоположность кундалоанцам, люди не переносили наготы. Потом он вошел в зал. Приказал установить там несколько кресел земного образца, люди не любят сидеть на плетеных матах… Еще одна причуда!
Землянин был невысоким, коренастым, с шапкой седых волос над плоским лицом. Собственным трудом он выбился из рабочих в инженеры, а затем — в руководители миссии, и усилия эти оставили свои следы. За любую работу он брался с энтузиазмом, и тверд был, как сталь, хотя в общении слыл простым. Обладая поразительно разносторонними интересами, по общему мнению в системе Аваики Ломбард творил просто чудеса.
— Мир дому твоему, — буркнул гость. И видя, что Вахино делает знаки слугам, поспешно добавил: — Только без этих ваших ритуалов! Мне они очень нравятся, но сейчас я просто не могу три часа сидеть за столом и беседовать о поэзии, прежде, чем перейти к делу. Я, собственно, давно хотел, чтобы вы объяснили всем, что с этим пора кончать.
— Но это наш древнейший обычай…
— Вот именно: старый, устарелый — замедляет прогресс. У меня в мыслях нет ничего плохого, мистер Вахино, я хотел бы, чтобы и у нас были такие прекрасные обычаи. Но не во время рабочего дня. Я вас очень об этом прошу.
— Конечно, вы правы. Это попросту не подходит к современной модели промышленной цивилизации. А ведь именно к ней мы идем. — Вахино уселся в кресле и предложил гостю сигареты. Курение было отличительной чертой соляриан, и очень заразительной. Вахино и сам закурил с радостью неофита.
— Да, в том-то и дело. Именно за этим я и пришел, мистер Вахино. У меня нет никаких определенных жалоб. Но накопилось множество мелких проблем, с которыми только вы сами можете справиться. Мы, соляриане, не хотим и не можем вмешиваться в ваши внутренние дела. Но кое-что придется изменить, иначе мы просто не сможем вам помочь.
Вахино понял. Он давно ждал этого разговора и теперь с печалью подумал, что надеяться больше не на что. Он затянулся, выпустил клуб дыма и в вежливом вопросе поднял брови вверх. И тут же вспомнил, что мимика лица не является для соляриан средством общения. Он сказал громко:
— Прошу вас, скажите мне, что лежит у вас на сердце. Я понимаю, что в ваших словах нет неуважения, и готов внимать вам.
— Ладно! — Ломбард наклонился в его сторону, нервно сжимая и разжимая большие натруженные руки. — Соль в том, что ваша культура, ваша психика не подходят к современной цивилизации. Это можно изменить, но изменение должно быть радикальным. Чтобы провести его, вы должны издать соответствующие постановления, организовать рекламную компанию, изменить систему образования и так далее. Без этого мы не стронемся с места.
— Возьмем, например, сиесту, — продолжал он. — В эту минуту на всей территории, где сейчас полдень, ни одно колесо не крутится, ни одна машина не двигается, никто не работает. Все валяются на солнце, бормочут стихи, напевают песенки, или попросту дремлют. Так нельзя, Вахино, если мы хотим создать настоящую цивилизацию! Плантации, шахты, фабрики, города! Мы просто ничего не добьемся при четырехчасовом рабочем дне! — Это верно. Но, может быть, у нас попросту нет энергии вашей расы? У вас, например, очень высокая активность щитовидной железы…
— Это дело привычки.
1 2 3 4 5


А-П

П-Я