Михаил ВЕЛЛЕР
ГУРУ


- Бесконечная мера вашего невежества - даже не забавна...
Такова была первая фраза, которую я от него услышал, - подножка моей
судьбе, отклоненной им с предусмотренного пути.
Но - к черту интимные подробности.
Я всем ему обязан. Всем.
Теперь не узнать, кем он был на самом деле. Он любил мистифицировать.
Весьма.
Я приходил с бутылкой портвейна и куском колбасы, или батоном, или
пачкой пельменей, или блоком сигарет в его конуру. И прежде, чем палец
касался дверного звонка, из самоуверенного, удачливого, хорошо одетого,
образованного молодого человека превращался в того, кем был на самом деле
- в щенка. Он был - мастер и мэтр, презревший ремесло с горных высот
познания. Он был мудрец; я - суетливый и тщеславный сопляк.
Он презирал порядок, одежду, репутацию и вообще людское мнение,
презирал деньги - но кичливую нищету презирал еще больше. Добродетель и
зло не существовали для него: он был из касты охотников за истиной. Не
интересуясь фарсом заоконнных новостей, он промывал ее крупицы, как
золотоискатель в лотке.
Золотой песок своих истин он расшвыривал горстями равнодушного
сеятеля направо и налево, рассчитываясь им за все.
Эта валюта имеет ограниченное хождение. Его жизнь можно было бы
назвать историей борьбы, если б это не была история избиений. Изломанный и
твердый, он напоминал саксаул.
Он распахивал дверь, и его дальнозоркие выцветшие глазки щурились с
отвагой и презрением на меня и сквозь - на внешний мир. Презрение
уравновешивало чашу весов его мировоззрения: на другой покоилась
отвергнутая миром любовь. Я понял это позже, чем следовало.
Он принимал мои дары, как хозяин берет покупки у посланного в магазин
соседского мальчишки, когда домработница больна. Каждый раз я боялся, что
он даст мне на чай, - я не знал, как повести себя в таком случае.
Пижоня старческой брюзгливостью, он молча тыкал пальцем в вешалку,
после - в дверь своей комнаты: я получал приглашение.
В комнате он так же тыкал в допотопный буфет и в кресло: я доставал
стаканы и садился.
Он выпивал стакан залпом, закуривал, и в бесформенной массе
старческого лица проступали, позволяя угадывать себя, черты - жесткие и
несчастные. Он был из тех, кто идет до конца во всем. А поскольку все в
жизни, живое, постоянно меняется, то в конце концов он в своем
неотклонимом движении заходил слишком далеко и оказывался в пустоте. Но в
этой пустоте он обладал большим, чем те, кто чутко следует колебаниям
действительности. Он оставался ни с чем - но с самой сутью
действительности, захваченной и законсервированной его едким сознанием; и
ничто уже не могло в его сознании эту суть исказить.
- Мальчик, - так начинал он всегда свои речи, - мальчик, - вкрадчиво
говорил он, и поколебленный его голосом воздух прогибался, как мембрана,
которая сейчас лопнет под неотвратимым и мощным напором сконцентрированных
внутри него мыслей, стремительно расширяющихся, превращаясь в слова, как
превращающийся газ порох выбивает из ствола снаряд и тугим круглым ударом
расшибает воздух.
- Мальчик, - зло и оживленно каркал он, и втыкал в меня два своих
глаза ощутимо, как два пальца, - не доводилось ли тебе почитывать такого
мериканского письменника, которого звали Эдгар Аллан По? Случайно, может?
Я отвечал утвердительно - не боясь подвоха, но будучи в нем уверен и
зная, что все равно окажусь в луже, из которой меня приподнимут за
шиворот, чтобы плюхнуть вновь.
- Так вот, мальчик, - продолжал он, и по едва заметному жесту я
угадывал, что надо налить еще. Он выпивал, вставал, - и больше не
удостаивал меня взглядом в продолжение этих слов. Я был - внешний мир. Я
был - контактная пластина этого мира. К миру он обращался, не больше и не
меньше.
- Все беды от невежества, - говорил он. - А невежество - из
неуважения к своему уму. Из счастья быть бараном в стаде.
Невежество. Нечестность. Глупость. Подчиненность. Трусость. Вот пять
вещей, каждая из которых способна уничтожить творчество. Честность, ум,
знание, независимость и храбрость - вот что тебе необходимо развить в себе
до идеальной степени, если ты хочешь писать, мальчик. Те, кого чествуют
современники, - не писатели. Писатель - это Эдгар Аллан По, мальчик, - и
он клал руку на корешок книги с таким выражением, как если б это было
плечо мистера Э.А.По. Он актерствовал, - но, прокручивая потом в голове
эти беседы, я не находил в его актерстве отклонений от нормы. Может, мы
актерствуем каждый раз, когда отклоняемся от естественности порыва?
- О честности, - говорил он, и голос его садился и сипел стершейся
иглой, не способной выдержать накал исходящей энергии, - энергии,
замешанной на познании, страдании, злости. - Ты обязан отдавать себе
абсолютный отчет во всех мотивах своих поступков. В своих истинных
чувствах. Не бойся казаться себе чудовищем, - бойся быть им, не зная
этого. И не думай, что другие лучше тебя. Они такие же! Не обольщайся - и
не обижайся.
Тогда ты _п_о_й_м_е_ш_ь_, что в каждом человеке есть все. Все чувства
и мотивы, и святость и злодейство.
Это все - хрестоматийные прописи. Ты невежествен, - и я не виню тебя
в этом. Ты должен был знать это все в семнадцать лет, хотя понять тогда
этого еще не мог бы. Но тебе двадцать четыре! Что ты делал в своем
университете, на своем филфаке, скудоумный графоман?
1 2 3 4 5