Леонид Андреев. Гостинец
I
- Так ты приходи! - в третий раз попросил Сениста, и в
третий раз Сазонка торопливо ответил:
- Приду, приду, ты не бойся. Еще бы не прийти, конечно
прийду.
И снова они замолчали. Сениста лежал на спине, до
подбородка укрытый серым больничным одеялом, и упорно смотрел
на Сазонку; ему хотелось чтобы Сазонка подольше не уходил из
больницы и чтобы своим ответным взглядом он еще раз подтвердил
обещание не оставлять его в жертву одиночеству, болезни и
страху. Сазонке же хотелось уйти, но он не знал, как это
сделать без обиды для мальчика, шмурыгал носом, почтисползал со
стула и опять садился плотно и решительно, как будто навсегда.
Он бы еще посидел, если бы было о чем говорить; но говорить
было не о чем, и мысли приходили глупые, от которыхстановилось
смешно и стыдно. Так, его все время тянуло называть Сенисту по
имени и отчеству - Семеном Ерофеевичем, что было отчаянно
нелепо: Сениста был мальчишка-подмастерье, а Сазонка был
солидным мастером и пьяницей и Сазонкой звался только по
привычке. И еще двух недель не прошло с тех пор, как он дал
Сенисте последний подзатыльник, и эт обыло очень дурно, но и об
этом говорить тоже нельзя.
Сазонка решительно начал сползать со стула, но не доведя
дело до половины, так же решительно всполз назад и сказал не то
в виде укоризны, не то то утешения:
- Такие вот дела. Болит, а?
Сениста утвердительно качнул головой и тихо ответил:
Ну, ступай. А то он бранить будет.
- Это верно, - обрадовался Сазонка предлогу. - Он и то
приказывал: ты, говорит, поскорее. Отвезешь - и той же минутой
назад. И чтобы водки ни-ни. Вот, черт!
Но вместе с сознанием, что он может теперь уйти каждую
минуту, в сердце Сазонки вошла острая жалость к большеголовому
Сенисте. К жалости призывала вся необычная обстановка: тесный
ряд кроватей с бледными, хмурыми людьми; воздух, до последней
частицы испорченный запахом лекарств и испарениями больного
человеческого тела; чувство собственной силы и здоровья. И, уже
не избегая просительного взгляда, Сазонка наклонился к Сенисте
и твердо повторил:
- Ты, Семен... Сеня, не бойся. Приду. Как ослобонюсь, так
и к тебе. Разве мы не люди? Господи! Тоже и у нас понятие есть.
Милый! Веришь мне аль нет?
И с улыбкой на почерневших, запекшихся губах Сениста
отвечал:
- Верю.
- Вот! - торжествоал Сазонка.
Теперь ему было легко и приятно, и он мог уже поговорит о
подзатыльнике, случайно данном две недели назад. И он осторожно
намекнул, касаясь пальцем Сенина плеча:
- А ежели тебя по голове кто бил, так разве это со зла?
Господи! Голова у тебяочень такая удобная: большая да
стриженная.
Сениста опть улыбнулся, и Сазонка поднялся со стула.
Ростом он был очень высок, волосы его, все в мелких кудряшках,
расчесанные частой гребенкой, подымались пышно и веселой
шапкой, и серые припухшие глаза искрились и безотчетно
улыбались.
- Ну, прощевай! - сказал он, но не тронулся с места.
Он нарочно сказал "прощевай!, а не "прощай!, потому что
так выходило душевнее, но теперь ему показалось этого мало.
Нужно было сделать что-то еще более душевное и хорошее, такое,
после которого Сенисте весело было бы лежать в больнице, а ему
легко было бы уйти. И он неловко топтался на месте, смешной в
своем детском смущении, когда Сениста опять вывел ег оиз
затруднения.
- Прощай! - сказал он своим детским тоненьким голоском,
за который его дразнили "гуслями", и совсем просто, как
взрослый, высвободил руку из-под одеяла и, как равный протянул
ее Сазонке.
И Сазонка, чувствуя, что это именно то, чего не хватало
ему для плного спокойствия, постительно охватил тонкие пальчики
своей здоровенной лапищей, подержал их и со вздохом отпустил.
Было что-то печальное и загадочное в прикосновении тонких
горячих пальчиков: как будто Сениста был не только равным всем
людям на свете, но и выше всех и всех свободнее, и происходило
это оттого, что принадлежал он теперь неведомому, но грозному и
могучему хозяину. Теперь его можно было назвать Семеном
Ерофеевичем.
- Так приходи же, = в четвертый раз попросил Сениста, и
эта просьба прогнала то страшное и величавое, что на миг
осенило его своими бесшумными крыльями.
Он снова стал мальчиком, больным и страдающим, и снова
стало жаль его - очень жаль.
Когда Сазонка вышел из больницы, за ним долго еще гнался
запах лекарств и просящий голос:
- Приходи же!
И, разводя руками, Сазонка отвечал:
- Милый! Да разве мы не люди?
II
Подходила пасха и портновской работы было так много, что
только один раз в воскрусенье Сазонке удалось напиться, да и то
не допьяна. Целые дни, по-весеннему светлые и длинные, от
петухов до петухов, он сидел на подмостках у своего окна, по
турецки поджав под себя ноги, змурясь и неодобрительно
посвистывая. С утра окно находилось в тени, и в разошедшиеся
пазы тянуло холодком, но к полудню солнце прорезывало узенькую
желтую полоску, в которой светящимися точками играла
приподнятая пыль. А через полчаса уже весь подоконник с
набросанными на него обрезками материй и ножницами горел
ослепительным светом, и становилось так жарко, что нужно было,
как летом, распахнуть окно. И вместе с волной свежего, крепкого
воздуха, пропитанного запахом преющего навоза, подсыхающей
грязи и распускающихся почек, в окно влетала шальная еще
слабосильная муха и проносился разногосый шум улицы.
1 2 3