VadikV



Василий Макарович Шукшин
Самые первые воспоминания

Василий Шукшин
Самые первые воспоминания

Я начинаю помнить себя с такого случая.
Знойный полдень. Сенокос. В селе, на улицах Ц ни души. Только иногда по ули
це проскочит верховой или протарахтят дрожки, и опять надолго установит
ся сухая, горячая тишина.
Я сижу на дороге в мягкой шелковистой пыли, стряпаю пирожки. Это делается
просто: надо принести из дома ковш воды и эту воду понемножку плескать в п
ыль. Образуются вязкие комочки грязи. Из них-то и лепятся пирожки. Но пиро
жки Ц пирожками… Делаются они для того, чтобы разложить их потом рядком
поперек дороги и ждать, когда поедет какой-нибудь мужик. Ждать приходитс
я подолгу. Наконец в конце улицы показался мужик на телеге. Я залезаю в кра
пиву у прясла (крапива у нас растет высокая, в рост человеческий, и жалит т
олько ее верхняя часть. Внизу же можно спокойно спрятаться) и оттуда смот
рю, как приближается телега. Она все ближе, ближе… У меня замирает сердце:
сейчас проедет по моим пирожкам. Мужик увидел пирожки, оглянулся по стор
онам, лениво подстегнул коня… Я с каким-то непостижимым трепетным волне
нием вижу, как сперва лошадиные ноги расшвыривают мои пирожки, потом по н
им проехали четыре колеса. Выскакиваю из крапивы и стою над пирожками. По
чти все погибли. Те, что с краю, уцелели, а средние все погибли. Снова приним
аюсь стряпать и выстраивать рядок поперек дороги. Есть в этой работе как
ой-то смысл. Наверно. Вот что: мужик до последнего момента не видит мои пир
ожки на дороге, а я знаю, что они лежат там, и я знаю также, что, увидев их, мужи
к оглянется. Я это знаю и заранее жду; когда он оглянется. И меня охватывае
т сладостный восторг и волнение, когда он оглядывается. И еще Ц очень при
ятно сидеть в пыли. У меня, конечно, на ногах «цыпки», но это уже больше бесп
окоит маму. Вечером она будет отмывать меня у колодца.
Вот за таким-то занятием, когда я мирно сидел и стряпал пирожки, меня захв
атил соседский бычок. Он был бодливый, как черт, я его ужасно боялся. Мы, реб
ятишки, все его боялись. Мы его дразнили издалека, а когда он, нагнув голов
у, кидался на нас, мы разбегались, кто куда. А тут я, занятый за пирожками, пр
оглядел его. Увидел, когда он был в шагах пяти. Он стоял и смотрел на меня. Я
вскочил было, чтобы бежать, и тут же сел Ц ноги отказали. А телок взбрыкну
л задними ногами, зловеще мэкнул и помчался ко мне. Я, кажется, заранее упа
л на спину. Он принялся катать меня по дороге. Я молчал. Потом ко мне вернул
ся голос, и я заорал. Заорал так, что телок отскочил, расставил передние но
ги и долго и глупо смотрел на меня. Кто-то выскочил из избы и выручил меня.

Вечером в нашей избе появилась грязная сухая цыганка с большими вороват
ыми глазами. Я лежал на печке, а цыганка шуршала в кути, у печки, юбками и тор
опливо шептала. Мама с надеждой и подозрительно смотрела на нее. Цыганка
растопила в ложке воск, вылила тот воск в стакан с водой Ц там образовалс
я какой-то желтый бесформенный комочек. Цыганка торопливо закивала мале
нькой галочьей головой. Я не помню, что она говорила, что-то говорила. Помн
ю как мама сказала: «Телок напугал-то, а не собака». Потом они говорили про
нашего петуха. Цыганка почему-то кричала, мама тоже сердилась и говорила:
«Ишь ты какая! Ишь ты!». Потом я выпил теплую воду из стакана, над которым ко
лдовала цыганка и уснул. Потом помню себя за таким занятием.
Жилось нам тогда, видно, туго. Недоедали. Мама уходила на работу, а нас с сес
трой оставляла у деда с бабкой. Там мы и ели. И вот… Дед строгает в завозне, б
абка полет в огороде грядки.
Я сижу у верстака и сцепляю золотисто-солнечные кольца стружек. И вдруг в
споминаю, что у бабки в шкафу лежат шанежки. Выхожу из завозки и направляю
сь к дому. На дверь накинут замок Ц просто так, без ключа (сестра в огороде
с бабкой). Если замок вынуть из пробоя и открыть дверь, бабка услышит и спр
осит: «Ты чего там, Васька?». А мама наказывала Ц я это хорошо помню Ц не на
доедать деду и бабке, особенно деду, не просить есть: сколько дадут, стольк
о и ладно.
Окно в избу открыто. Оттуда пахнет свежеиспеченным хлебом и побеленным ш
естком. В углу стоит, тускло поблескивая стеклами, пузатый шкаф Ц там шан
ежки.
Я влезаю в окно и осторожно, на цыпочках, иду по крашеному полу… Открываю ш
каф, беру самую маленькую шаньгу и тем же путем убираюсь из избы. Воровал я
до того что-нибудь или нет, не помню. Но я помню, как я крался по избе на цыпо
чках. Откуда-то я знал, что так надо.
Вечером бабка, посмеиваясь, рассказывала маме, как я лазил в окно (она из о
города все видела). Мама не смеялась. У нее было недовольное лицо.
Ц Вы сами-то уж сроду не догадаетесь… Скупые вы шибко, мам, уж до чего скуп
ые.
Бабка обиделась.
Ц Кормим ведь… Чего же скупые? Да он и есть-то не хотел. Так Ц пакостник.

Еще помню такое.
Стоит у нас посреди избы страшный маленький человек с рыжей бородой Ц Я
ша Горячий, грозит пальцем и говорит: «Ты меня не пужай, не пужай Ц отпужа
лись». А мама стоит перед ним и говорит негромко: «Ну, смотри, Яша, смотри… Я
тебя не пужаю… Недоактивничать бы тебе».
Потом Яша полез на полати и стал оттуда сбрасывать березовые чурбаки (бе
резник около села запрещалось рубить, но его рубили и прятали, где могли. Я
ша Горячий, сельский активист, искал его по домам).
И еще одно такое помню.
Пропал у нас телок. Телка самого не помню, а помню, как мы его искали. Мы пошл
и с мамой за село, к озерам. Уж вечерело. Звали мы его, звали:
1 2 3