Вячеслав РЫБАКОВ
ЗИМА


Возможно, кто-то, как и он, еще отсиживался в подвалах, убежищах,
бункерах. Возможно, кто-то еще не замерз в Антарктиде. Вполне возможно, в
стынущих темных глубинах еще дохаживали свое подлодки, снуло шевеля
плавниками винтов и рулей. Все не имело значения. Этот человек ощущал себя
последним и поэтому был последним.
После того как над коттеджем прогремели самолеты - бог знает чьи, бог
знает куда и откуда, - подвал затрясся, едва не лопаясь от переполнившего
его адского звука, - сверху уже не доносилось никакого движения, только
буря завывала. Человек едва не оглох тогда и не скоро услышал, что малышка
проснулась - перепуганно кричит из темноты, заходится, давится плачем.
Конечно, это были самолеты - один, другой, третий, совсем низко. Зажег
фонарик. Пошатываясь, - для себя он не успел захватить никакой еды, а
прошло уже суток четверо, - побежал к дочери. Бу-бу-бу! Кто это тут не
спит? Страшный сон приснился? Фу, какой противный сон, давай его прогоним,
вот так ручкой, вот так. Прогна-а-али страшный сон! Спи, не бойся, папа
тут. Все хорошо. Примерно через сутки ударил мороз.
Ледяные извилистые струйки медленно, словно крупные хлопья снега,
падали сверху, с потолка, затерянного в темноте. Теплые вещи летом
хранились здесь - повезло, - и человек все нагромоздил на малышку, только
свое пальто надел на себя. Где-то он читал об этом или слышал - вся дрянь,
гарь, миллионы тонн гари и пыли, которые взрывы выколотили из земли,
плавали теперь в стратосфере, пожирая солнечный свет. Малышка стала
плакать чаще, чаще звала маму, чаще просила есть, - человек экономил
молоко и все кутал ее, все боялся, что она простудится. Гу-гу-гу! Кто это
тут не спит? Ночь на дворе, видишь, как темно - хоть глаз коли. Мама утром
придет. "Мама" она уже две недели как выговаривала, а "папа" никак не
хотела, это его очень огорчало, хотя он и не подавал виду, посмеивался.
Потом все как-то сразу подошло к концу. Когда малышка вновь
захныкала, человек едва мог встать, едва нащупал коченеющими руками свой
фонарик - пустил в потолок обессилевший красноватый луч. Высветился стол,
кроватка под ворохом одежды, тонущие в тени шкафы и стены. Человек слил
остатки воды в кастрюлечку, из коробка достал последнюю спичку, из
шкафчика - последний пакет молока, уже до половины пустой, из аптечки -
снотворное. Растолок все таблетки. Снял с полки очередную книгу, разодрал,
- чиркнув спичкой, зажег бумагу под кастрюлькой. Стало светлее, подвал
задышал, заколыхался в такт колыханиям рыжего огня. Резало привыкшие к
темноте глаза. Но человек смотрел, читал напоследок - раньше, в толчее
дел, некогда было перечитывать любимые книги, теперь дела уже не мешали.
"Нет! Не в твоей власти превратить почку в цветок! Сорви почку и разверни
ее - ты не в силах заставить ее распуститься. Твое прикосновение загрязнит
ее, ты разорвешь лепестки на части и рассеешь их в пыли. Но не будет
красок, не будет аромата. Ах! Не в твоей власти превратить почку в цветок.
Тот, кто может раскрыть почку, делает это так просто..." Пламя медленно,
словно лениво, ползло по странице, переваривало ее, и страница ежилась,
теряя смысл. Оставались хрупкие, невесомые лохмотья. Сюда нальешь воды, на
две трети бутылочки примерно. Уразумел? И в воде разогревай. Мы всегда
превыше всего ценили мир, говорил человек в экране энергично и уверенно.
Если нам понадобится еще пятьдесят ракет, мы развернем все пятьдесят, и
никто нам не помешает. Мы руководствуемся только своими интересами и своей
безопасностью. Вашей безопасностью! Мы не устаем бороться за мир с оружием
в руках везде, где этого требуют жизненные интересы нашей страны.
Перестань косить в телевизор. Одно и то же бубнят каждый день. Мир, мир, -
а переезд третий день починить не могут... Попробуй обязательно, не
перегрел ли. Да не рукой пробуй, а щекой! Она чмокнула его в щеку. Ой, у
тебя и щеки-то ничего не поймут, я тебя до мозолей зацеловала. Или не
только я? Не уезжай, попросил человек. Я к вечеру вернусь. Отец очень
звал, супу вкусного хочет. Ну я же к вечеру вернусь. А ты оставайся тут за
родителя. Научишь ее "папа" говорить, пока я не отсвечиваю. Ой, как я буду
назад спешить, мечтательно проговорила она и пошла к станции, а он остался
за родителя. Когда согрелось молоко в стеклянной бутылочке с мерными
щербинками на боку, он высыпал туда порошок и тщательно разболтал.
- Соображаешь, чем пахнет? - спросил он хрипло и попробовал бутылочку
щекой. - Сейчас папа тебя накормит.
Услышав слово "накормит", она завозилась, пытаясь выпростать руки
из-под укрывавшей ее рыхлой горы.
- Папа, - отчетливо сказала она, когда человек перегнулся к ней над
сеткой кровати. Поспешно зачмокала, скривилась - горьковато, - но ни на
миг не выпустила соску, только смешно морщилась, вразнобой перебирая
мышцами маленького лица.
- Вот умница, - приговаривал человек, свободной рукой поддерживая
пушистый теплый орешек ее головы. - Вот молодец... Как славно кушает...
Она все-таки высвободила руку, он стал запихивать ее обратно, он и
теперь боялся, что она простудится. Не сбавляя темпа, она шумно дохлебала
последние капли, отодвинула его руку и, удовлетворенно смеясь, вцепилась
крохотными пальцами в щетину на его подбородке. Он ткнулся в гладкую
кнопку ее носа, потерся лбом, щеками - она хохотала, повизгивала.
- Гу-гу-гу.
1 2 3 4