ПСЕВДОНИМ
Перелом произошел как-то сразу. На столе лежали почти готовые к сдаче
три повести, два десятка невычитанных рассказов, со стола не исчезал роман
- уже готова первая треть. Лампов готовился отдать все вместе, приближался
первый юбилей - пятидесятилетие. В редакциях отнесутся благосклоннее, хотя
вещи Лампова и так обычно проскальзывают в печать как намыленные, но
юбилей надо выделять хотя бы количеством... но тут Лампов неожиданно для
себя поднялся на следующую ступеньку в творчестве.
Он был уверен, что та, на которой находился ранее, и есть самая-самая
высокая, и, глядя на предыдущие, говорил себе с добродушной улыбкой:
"Каким же дураком я был!", подразумевая, что уж сейчас он точно не дурак,
но теперь произошло некое внутреннее изменение, и он с радостью и страхом
ощутил, что может писать намного лучше, что сейчас действительно видит
больше, умеет больше, а до того был все же дурак, да какой еще
самовлюбленный дурак!
Мгновенно увидел свои же произведения такими, какие на самом деле, и
впервые рецензенты показались не идиотами, что ни уха ни рыла в
творчестве, штампующими отрицательные рецензии по сговору с редактором, а
людьми, опередившими его в понимании.
Мелькнула полувосхищенная-полузавистливая мысль: они ж еще тогда
знали! Понимали! Умели! Стояли на этой высокой ступеньке! А он тогда жил
еще червяк-червяком...
Он пометался по комнате, принялся дрожащими руками запихивать эти
недоповести, недорассказы, недороман в старые папки. Хорошо, не успел
развезти по редакциям! Ладно, для читателей он останется автором трех
заурядных книг, благодаря которым вполз в Союз Писателей, а затем вдруг
совершившим изумительный творческий взлет. Если бы отдал в печать эту
лихую чушь, то вышла бы в журнале через полгода, а в издательстве через
два, и потом - страшно подумать! - по ней бы судили о нем, Лампове...
Стыдно было бы смотреть в глаза тем, кто умеет и кто понимает.
Лихорадочно возбужденного, прижимающего к себе обеими руками стопки
папок, его понесло в коридор, там больно ударился локтем о дверной косяк.
У входа опомнился. Мусоропровод между этажами, а в "семейных" трусах
только выскочи на лестничную площадку - соседи всю оставшуюся жизнь будут
потешаться, пальцами показывать.
Положив рукописи на пол, он торопливо влез в спортивный костюм.
Завязки папок затрещали, когда он снова суетливо подхватил всю груду, одна
веревочка не выдержала, листки с шелестом разлетелись по прихожей.
Он ругнулся, опустился на четвереньки. Пальцы сгребали в кучу листки,
а глаза автоматически выхватывали строки, воскрешали целые абзацы...

Жена, придя с работы, застала Лампова на полу. Он сидел по-турецки,
вокруг лежали, усеивали прихожую, исписанные страницы. Лампов брал то один
лист, то другой, подносил к глазам.
- Это же не халтура, - сказал он с раздражением. - Вот в продаже
сапоги по сто девяносто рэ, а есть и по восемьдесят. За первыми - давка, а
вторые - берут поспокойнее...Но пользу приносят и те, и другие! От первых
- и польза, и вид, и удобство, вторые - только от грязи охраняют... Все с
разной степенью гениальности сделано, только книги им подай самые-самые
лучшие!
- Алеша, что с тобой?
- С сегодняшнего дня, Маша, я знаю, как писать по-настоящему! С
сегодняшнего. Но сколько воды утечет, пока напишу по-нынешнему, пока
прочтут, отрецензируют, в план поставят?.. А это, написанное, выбрасывать,
что ли?
Жена переполошилась:
- Алеша, такой труд... Вспомни, как ты каторжно работал.
- В том-то и дело. Угрохал годы. Пишешь сразу несколько вещиц, в
издательство несешь те, что вытанцовываются быстрее, другие оседают,
созревают медленнее. Вот и скопилось... А ведь осталось только крохотную
правочку - и можно бы в печать.
Жена спросила опасливо:
- А ты в самом деле... можешь лучше?
- Могу, - ответил он устало. - Все, что написал раньше, чепуха.
Критики в своих статьях правы. Я бы себе сильнее врезал.
Жена просияла:
- Как хорошо... А то ты говорил про первую десятку, большую пятерку,
а себя все считал только в первой сотне!
- А на самом деле я был в первой тысяче, - сказал он угрюмо. - Тачал
сапоги по восемьдесят рэ, а сейчас могу по самому высокому классу... Вот
только этих, уже сшитых, жаль! Все-таки столько за машинкой горбился... Да
и без гонораров насидимся, пока новые напишу, да пока пойдут.
Он с мрачным лицом продолжал перебирать листки. Жена на цыпочках ушла
на кухню. Вскоре оттуда покатили вкусные запахи. Маша умела на скорую руку
приготовить сносный ужин.
Лампов поднялся, сказал твердо:
- Я сказал, что не опубликую!
- Вот и хорошо, - согласилась она из кухни, немного встревоженная
агрессивным тоном, словно бы с ним кто-то спорил.
- Но это опубликую не я, - сказал он зло. - Но... чтобы труд не
пропал... гм... пусть в печать все же пойдет.
- Как это? - не поняла жена.
Он пришел на кухню, сел за стол. В прихожей остались на полу листки.
- Очень просто, - отрубил он. - Чтоб имя не марать! В печать
пойдет... под псевдонимом.

Она выжидающе помалкивала. Он сопел за столиком, устраивался
поудобнее, наконец, не выдержал:
- Это же мои заработанные деньги, понимаешь? Я ведь сотворил эти
вещи, не украл же! Почему сапоги можно делать и на троечку, а рассказы -
только на пять?
Она поставила перед ним тарелку с горячим супом. Он повеселел:
- Я открещиваюсь от произведений, но не от гонорара!
1 2 3 4 5