Говард Ф.Лавкрафт.
Праздник


Efficiut Daemones, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda
hominibus exhibeant .
Лактанций

Мой дом остался далеко позади; я был весь во власти чар восточного
моря. Уже стемнело, когда я услышал шум прибоя и понял, что море вон за тем
холмом с прихотливыми силуэтами ив на фоне светлеющего неба и первых ночных
звезд. Я должен был исполнить завет отцов, и потому быстро шагал по
свежевыпавшему снегу, тонким слоем покрывавшему дорогу, уныло ведущую ввысь,
туда, где Альдебаран мерцал среди ветвей. Я спешил в старинный город на
берегу моря, где никогда прежде не бывал, хотя частенько грезил о нем.
Стояли святки. Люди называют этот праздник Рождеством, но в глубине
души знают, что он древнее Вифлеема и Вавилона, Древнее Мемфиса и самого
человечества. Стояли святки, когда я, наконец, добрался до древнего городка
на берегу моря, где некогда жил мой народ, жил и отмечал этот праздник еще в
те незапамятные времена, когда он был запрещен. Несмотря на запрет, из
поколения в поколение передавался завет: отмечать праздник каждые сто лет,
чтобы не угасала память о первозданных тайнах. Народ мой был очень древним,
он был древним уже триста лет назад, когда эти земли только заселялись.
Предки мои были чужими в здешних местах, ибо пришли сюда из южных опиумных
стран, где цветут орхидеи. Это были темноволосые нелюдимые люди, говорившие
на непонятном языке и лишь постепенно освоившие наречие местных голубоглазых
рыбаков. Потом мой народ разбросало по свету, и объединяли его одни лишь
ритуалы, тайный смысл которых навек утерян для ныне живущих. Я был
единственным, кто в эту ночь вернулся в старинный рыбацкий поселок, ибо
только бедные да одинокие умеют помнить.
Я достиг вершины холма, и увидел Кингепорт в наступивших сумерках он
казался огромным: заснеженный Кингепорт с затейливыми флюгерами и шпилями,
старомодными крышами и дымниками на печных трубах, причалами и мостками,
деревьями и погостами; с бесчисленными лабиринтами улочек, узких, извилистых
и крутых, сбегающих с чудовищной высоты холма в центре города, холма,
увенчанного церковью и пощаженного временем; с невообразимой мешаниной домов
колониального периода, разбросанных тут и там и громоздящихся под разными
углами и на разных уровнях, словно кубики, раскиданные рукой младенца.
Древность парила на серых крылах над посеребренными морозом кровлями. Один
за другим в окнах вспыхивали огни, вместе с Орионом и бессмертными звездами
освещая холодные сумерки. Волны прибоя мерно ударяли в полусгнившие пристани
там затаилось море, вечное загадочное море, откуда некогда вышел мой народ.
Холм, на вершине которого я стоял, находился чуть в стороне от дороги;
лишенный растительности и открытый всем ветрам, теперь он стал кладбищем я
понял это, когда, приглядевшись, увидел черные надгробия. Они зловеще
вырисовывались в темноте, словно наполовину истлевшие ногти гигантского
мертвеца. Дорога выглядела заброшенной, снег на ней был нетронут. Временами
мне чудилось, будто издалека доносится какой-то звук, жуткий и размеренный,
напоминающий скрип виселицы на ветру. В 1692 году в этих местах были
повешены по обвинению в колдовстве четверо моих родичей, но точное место
казни было мне неизвестно.
Спускаясь по дороге, прихотливо петлявшей по склону, я изо всех сил
прислушивался, пытаясь уловить отзвуки веселья, столь обычного для таких
небольших городков по вечерам, но не расслышал ни звука. Тогда я вспомнил о
том, что сейчас Рождество, и решил, что освященные веками традиции здешних
пуритан вполне могут отличаться от общепринятых и, вероятно, заключаются в
тихой истовой молитве в кругу домочадцев. После этого я больше не
прислушивался и не искал взглядом попутчиков, но спокойно продолжал свой
путь мимо тускло освещенных фермерских домишек и погруженных во мрак
каменных оград туда, где вывески на старинных лавках и тавернах для моряков
поскрипывали на соленом морском ветерке, где вычурные кольца на дверях с
колоннами поблескивали при свете из крошечных занавешенных окон, выходящих
на безлюдные немощеные улочки.
Я заранее ознакомился с планом города и знал, как пройти к дому, где
меня должны были признать за своего и оказать мне радушный прием... ибо
деревенское предание живет долго. Уверенным шагом я проследовал по Бэк-стрит
к зданию окружного суда, пересек по свежему снежку единственную в городе
плиточную мостовую и очутился за Маркет-хаусом, где начиналась улица
Грин-лэйн. Планы города, изученные мною, были составлены очень давно, однако
с тех пор Кингепорт нимало не изменился, и я не испытывал никаких
затруднений с дорогой. Правда, в Аркхэме мне сказали, что здесь ходят
трамваи, но я не видел над собой проводов; что же касается рельсов, то их
все равно не было бы видно из-за снега. Впрочем, я не пожалел, что решил
идти пешком с вершины холма заснеженный городок выглядел таким
привлекательным! Чем ближе я подходил к цели, тем непреодолимее становилось
мое желание постучать в двери дома, где жили мои соплеменники, седьмого по
счету дома на левой стороне Грин-лэйн, со старомодной остроконечной крышей и
выступающим вторым этажом, как строили до 1650 года.
Когда я подошел к нему, внутри горел свет. Судя по ромбовидным окнам,
дом поддерживался в состоянии, весьма близком к первоначальному.
1 2 3 4 5